Я многому мог бы его научить.
Пендергаст не ответил. Какой смысл реагировать на горячечные галлюцинации!
Диоген сделал еще глоток лимонада.
– Но что делает эту иронию столь восхитительно полной, так это то, что Альбан – всего лишь катализатор твоей смерти. Настоящий убийца – твой прапрадед Езекия. Вот как аукаются грехи отцов! Мало того что тебя убивает эликсир его производства, так еще именно из-за эликсира косвенная его жертва, этот Барбо, сделал тебя объектом своей мести. – Диоген помолчал. – Езекия, Альбан, я.
Милая семейка, не правда ли?
Пендергаст хранил молчание.
Продолжая сидеть вполоборота, Диоген смотрел на неистовое зрелище, бурлящее у него под ногами.
– Я думал, ты будешь рад этой возможности искупления.
Уязвленный, Пендергаст наконец заговорил:
– Искупления? За что?
– И это спрашиваешь ты, с твоей щепетильностью, с твоим закоснелым представлением о морали, с твоим бессмысленным желанием нести добро в мир? Для меня всегда оставалось загадкой, почему тебя не мучает тот факт, что мы всю жизнь живем в довольстве и достатке благодаря состоянию, которое сколотил Езекия.
– Ты говоришь о том, что произошло сто двадцать пять лет назад.
– Разве прошедшие годы как-то уменьшили страдания его жертв? Сколько времени нужно, чтобы смыть с этих денег всю кровь?"
"– Это ложный силлогизм. Езекия не гнушался выбором средств для зарабатывания денег, но мы – невинные приобретатели его богатства. Деньги приходят и уходят. Мы ни в чем не виноваты.
Диоген издал смешок, почти заглушенный ревом вулкана.
Потом покачал головой:
– Разве это не парадокс, что я, Диоген, стал твоей совестью?
Изнуряющая боль из реальной жизни начала прорываться в галлюцинацию. Пендергаст подошел к жерлу вулкана, выпрямился.
– Я… – начал он. – Я… не… виновен. И я не собираюсь спорить с галлюцинацией.
– С галлюцинацией?
Только теперь Диоген наконец повернулся к брату. Правая сторона его лица – та, что была в профиль обращена к Пендергасту, – выглядела такой же нормальной и тонко вылепленной, как всегда.
Но левая была страшно обожжена, от подбородка до линии волос кожу стягивала красноватая рубцовая ткань, похожая на древесную кору, скуловая кость и пустая глазница были обнажены и оставались белыми.
– Продолжай утешать себя этим, frater, – прокричал он сквозь рев горы.
Так же медленно, как поворачивался к Пендергасту, Диоген отвернулся, спрятав искалеченную сторону своего лица и вновь устремив взгляд на Шиара-дель-Фуоко.
