Или… ты догадался сам, мое любимое Грёбаное Величество? Ты просто сложил два и два, и моя ложь рассыпалась, как карточный домик?
— Хорошо поработала с ноутбуком. — Его голос доносится до меня, как будто сквозь плотный туман. — Ничего сложного не было, Таранова? Дэн сказал, что ты не смогла бы ошибиться, даже если бы очень постаралась.
Дэн.
Значит, все-таки Дэн.
Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается лишь тихий, задавленный хрип.
— Спасибо за помощь с Лёвой, кстати, — продолжает Вадим все тем же ровным, бесцветным тоном.
— Он клюнул. Заглотил наживку по самые жабры. Сейчас, наверное, уже летит в пропасть, даже не понимая, что произошло. Ты отлично справилась, Кристина. Идеальная приманка.
Что?
Приманка?
Я?
— Ты… знаешь, — вырывается из моего рта. Хотела спросить, но рот сам выдал правильный тон. Никаких вопросов, Крис, он — знает.
Нет, не так, дура.
Он не просто все знает. Он… тебя использовал.
С самого начала или, по крайней мере, с того момента, как узнал — вряд ли какой-то из этих вариантов менее болезненный.
"
"Просто пока я отчаянно пыталась выторговать у судьбы еще немного времени рядом с ним — он холодно, методично и выверено сделал меня частью своего плана. Смотрел, как я барахтаюсь в своей лжи, как тону в своих чувствах, и просто наблюдал.
Ждал, когда я сделаю то, что ему нужно.
Боль вонзается в живот, острая, почти физическая. Пронзает насквозь, выжигая изнутри все, что еще оставалось живым.
Моя надежда похожа на сбитого котенка — умирает не тихо и мирно, ее просто разрывает на куски.
Остается только рана — глубокая, наполненная отчаянием, которое я глотаю слишком быстро, и просто не успеваю перемалывать.
Но где-то там, на дне этой раны — мое прошлое. Я снова та маленькая девочка, которая прячется под лестницей. Слышу крики, глухие удары. И голос Виктории, молящий о помощи. Она смотрит на меня, тянет руки, и в ее глазах — такая же безнадежность, какая сейчас, наверное, в моих.
«Пожалуйста, Кристина, помоги…»
А я молчу.
Я боюсь.
Я ничего не делаю.
Я прячусь, зажимаю уши, и жду, когда все закончится.
Потому что вот так со мной никогда не случится. Потому что когда молишь — всегда становится только хуже.
Когда тебя загоняют в угол, когда отнимают все, остается только одно — гордость. Отчаянная, злая, последняя линия обороны. Я не буду плакать. Не буду умолять. Он не увидит меня сломленной. Не дождется.
