И постараться не забыть, что ломать ее слишком жестко — не очень гуманная история по отношению к женщине, в которую я вставлял член.
Кристина просыпается от запаха дыма. Садится в кровати, трет глаза.
Сонная. Растрепанная. Испуганная.
Видит сигарету в моей руке. Видит мой взгляд.
Мне кажется, что вот сейчас уже все понимает, потому что инстинктивно подтягивает одеяло к груди, как щит.
Я выпускаю струйку дыма в ее сторону. Медленно.
Не чувствую ничего.
Ни-че-го.
Охуенно, блядь.
Погнали.
— Отличная работа, — скалюсь каким-то мертвым голосом.
— Умница, Таранова.
Глава сорок девятая: Барби
Мой мир рушится.
Рассыпается в пыль.
Мамочки, боже, мамочки… нет, нет…
Сердце пропускает удар, потом еще один, а потом срывается в безумный, панический галоп. В ушах стучит кровь, заглушая все остальные звуки. Я не могу дышать. Легкие сжимает ледяной обруч, и я жадно хватаю ртом воздух, но он не проходит внутрь.
Как? Когда? Откуда?
В голове — хаос. Мысли мечутся, бьются о стенки черепа, оставляя после себя лишь звон и пустоту.
Гельдман. Дэн. Виктория. Кто? Кто?
Поза Вадима расслаблена — нога закинута на ногу, одна рука небрежно лежит на подлокотнике, в длинных пальцах тлеет сигарета. Его присутствие давит, заполняет собой все пространство, вытесняя воздух, превращая его в вязкую, тяжелую субстанцию, которую невозможно вдохнуть. В его неподвижной фигуре, в этом спокойном, почти медитативном выдыхании дыма, абсолютная чернота. Холодная, безмолвная, от которой кровь стынет в жилах.
На секунду наши взгляды скрещиваются.
Я делаю глубокий вдох как перед погружением, но это ни хрена не помогает.
В синих глазах — абсолютно ничего.
Пустота. Ледяная, выжженная дотла арктическая пустыня, в которой нет ни вчерашней страсти, ни тепла, ни даже злости. Только глухое, всепоглощающее безразличие. Как будто он смотрит не на меня, а сквозь меня.
Так смотрят на пустое место.
Он выпускает струйку дыма в мою сторону. Она плывет, извивается в тусклом свете, как удавка, окутывает мою шею, и мне кажется, что я сейчас задохнусь.
Вот прямо сейчас. В эту секунду.
Но агония продолжается.
Вадим медленно тушит сигарету в маленьком блюдце на кофейном столике. Движение выверенное, неторопливое. Он не спешит. Он наслаждается моментом. Моей агонией.
Встает. Подходит к окну, поворачивается ко мне спиной. Его силуэт на фоне ночного города кажется высеченным из черного гранита. Неприступный. Чужой. Абсолютно чужой.
