Корчу приправленное раздражением смирение. Типа, я, конечно, в деле, но потому что у меня нет другого выбора. Так в моем быстром согласии будет больше правдоподобности.
— Просто держи ушки на макушке и запоминай, — он удовлетворенно качает головой. — Любые детали, суммы, сроки, маршруты, партнеров. Все, что так или иначе связано со всем этим. Любая мелочь может быть важна.
— Он правда не обсуждает при мне работу, — дергаю плечом. — Так что не могу ничего обещать.
— А ты постарайся, курочка. Ты же красивая девочка — вот и разговори его.
Не мне тебя учить. Просто в следующий раз, когда будет обрабатывать его член, выпрашивай не бабки на очередную побрякушку, а… ну, допустим, спроси про его амбиции, куда и к кому он летает, что обсуждает."
"Я втягиваю губы в рот, чтобы не выплюнуть в лицо «дяде Боре», какой он кретин, если думает, что Авдеев ответит хотя бы на один такой вопрос. Не говоря о том, что это автоматически сведет мою роль в его жизни до нуля. Мне удалось обвести его вокруг пальца только потому, что я ни о чем никогда не спрашивала и делала вид, что работа — это последнее в списке моих, связанных с ним интересов.
Да, я планировала что-то разнюхать, но явно не таким топорным способом, потому что у меня никогда не было иллюзий на счет его проницательности и таланта молниеносно принимать даже самые неприятные решения. Любой мой вопрос «не по теме» Авдеев раскусит на раз.
— Ты же знаешь, что между ними случилось? — Вопрос Гельдмана резко переключает меня на другие мысли.
— Между Вадиком и твоим отцом?
— Авдеев украл у него деньги.
Сейчас это даже просто вслух смешно произносить, но до встречи с Вадимом я свято верила именно в эту версию событий. Просто два бизнесмена, просто один не захотел уступить другому свое место у кормушки, просто другой в отместку трахнул его жену, а потом — его бизнес. А чтобы правда осталась где-то там, просто избавился от него как от самого главного свидетеля. Но что Авдеев мог забрать у моего оцта? Десять, может быть, двадцать миллионов? Это для него так же унизительно, как тырить мелочь у попрошайки на паперти.
— Нет, девочка, деньги вообще не при чем. По крайней мере, не Серегины деньги. Твой отец, Крисочка, чуть не лишил Вадика самого дорогого, что у него есть — его драгоценной дочурки. Буквально.
Я чувствую боль от слишком острых мурашек на коже.
Как будто из меня наружу лезут иглы — каждая ощущается как натуральный прокол.
