В последнее время нашу станцию наводнили военные, и торговля шла бойко.
Несколько солдат курили около столба с почтовым ящиком. Наверное, отправили письма домой. В этот почтовый ящик я опустила добрый десяток писем папе. Как камушки в воду бросала.
— Пирожки! Пирожки!
Есть хотелось. Зарплату рабочего я полностью отдавала бабе Лизе, но кое-какие деньги в нагрудной сумочке всё же имелись.
— Пирожки! Капусточка! Караси!
Я представила себе хрустящую корочку пирожка, туго набитого мятым картофелем с поджаренным луком, и двинулась в сторону Степаниды.
— Пирожки! Пирожки!
Вокруг Степаниды клубилась небольшая очередь, по большей части из эвакуированных. Я купила два пирожка, тут же надкусив тот, что показался мне побольше. Мама часто пекла пирожки с картошкой, но не такие, а шаньги, наподобие ватрушки. Если бы мама была со мной…
«Не заводись», — сурово оборвала я своё нытье и внезапно услышала, как кто-то позади меня громко окликнул:
— Эй, москвичка!
Но звали не меня.
* * *— Москвичка, мы ждём! — приветом из далёкой Москвы повисло в воздухе и упало на песок пассажирской платформы.
Круглолицая девушка в новеньком армейском ватнике привстала на цыпочки и помахала рукой по направлению вагона-теплушки:
— Сейчас приду!
Москвичка… Родная душа… Я шагнула навстречу девушке и преградила ей дорогу:
— Ты москвичка?
Она была ненамного старше меня, с кудрявой прядью из-под платка и свето-карими глазами, смотревшими с весёлой смешинкой.
— Москвичка, а что, нельзя?
— Можно, конечно, можно. Я тоже москвичка.
— Испугавшись, что девушка сейчас уйдёт, я заторопилась: — Ты откуда?
— С Пресни, а ты?
— А я с Заставы Ильича.
— Рогожской, значит, — назвала девушка старое название, — у меня там тётка живет, Агафья Поликарповна. Ох и злющая."
"Она говорила по-московски, с упором на букву «а», и для меня её речь звучала музыкой кривых московских улочек с зелёными двориками и рубиновыми звёздами на башнях Кремля. Повеяло до боли родным, далёким и оттого ещё более любимым. Мне изо всех сил захотелось обнять девушку, чтобы хоть на миг прикоснуться к частичке моей Москвы.
Но вместо этого я заплакала.
Девушка оторопела:
— Ты чего? Случилось что?
— По Москве соскучилась. — Я смахнула слёзы ледяной варежкой. — Ты для меня сейчас как сестра, понимаешь?
Девушка кивнула:
— Ясно дело. Я когда уезжала, тоже ревела белугой, а теперь привыкла. Да и девчата у нас в отряде весёлые. А ты здесь в эвакуации устроилась? Смотрю, пирожки жуёшь. Видать, живёшь — не тужишь.
