Самолёт сделал второй круг, и одновременно с пулемётной очередью снова ударила зенитка. Словно пойманный заяц, я на несколько мгновений замерла, не понимая, куда бежать.
— Сюда! Иди ко мне!
Накинувшись сверху, Антон повалил меня в снег и прикрыл собой. Его лицо прижалось к моему, и я увидела совсем рядом шалые зелёные глаза с антрацитово-чёрными зрачками.
— Улька, если меня сейчас убьют, я буду рад, потому что умру, защищая тебя.
Сначала я растерялась, а потом начала с силой отталкивать его от себя:
— Уйди, дурак! Слушать не хочу всякие глупости!
Вблизи наших голов строчил пулемёт фашиста, по нему прямой наводкой с платформы била наша зенитка, но самым важным для меня сейчас было избавиться от Антона и никогда больше не слышать его слов, произнесённых словно в бреду.
Антон выпустил меня из плена лишь после того, как наступило затишье. Я поднималась на ноги растрёпанная и несчастная, не смея поднять виноватые глаза на Полину.
Она не взглянула в нашу сторону, как будто бы нас с Антоном не существовало на белом свете, и я поняла, что окончательно потеряла подругу.
Я подошла к Поле после работы, когда мы складывали инвентарь в каптёрку при вокзале.
— Я сегодня ночевать не приду. Останусь у знакомых.
— Как хочешь.
Послюнив палец, Поля оттёрла невидимое пятнышко с ручки своей лопаты.
На меня она не глядела. Мы обе знали, что я говорю ложь, и никаких друзей в посёлке у меня нет, и ночевать мне идти некуда, но тем не менее мысль о том, чтобы провести время вместе, представлялась невыносимой.
Плотнее перепоясав ватник, я вышла на улицу в промозглые зимние сумерки, насквозь пропахшие паровозным дымом. Через полчаса станет совсем темно, и светомаскировка будет лишь изредка нарушаться светом переносных фонарей в руках железнодорожников. Чтобы не замёрзнуть в мокрых валенках, я решила скоротать ночь в зале ожидания, и без того забитом людьми. Но там хотя бы топилась печь и горела пара коптилок.
— Пирожки, пирожки горячие с картошечкой и лучком! — визгливо кричала тётка Степанида, что частенько выносила выпечку к поездам.
— Квашеная капуста! Кому капусты? Недорого, — вторила ей пухлощёкая вдова в чёрном платке. Я не знала её по имени, но постоянно видела на платформе. Капусту вдова раскладывала в берестяные кульки. Один кулёк — тридцать копеек.
— А вот караси сушёные, — выводила свою песню длинная и тощая баба в барашковой шубе явно с чужого плеча. Её я видела впервые, но заметила косой взгляд Степаниды на нежданную конкурентку.
