* * *У нас в цеху имелось великое благо — душ. С осклизлыми цементными стенами, холодным полом (от дырки слива посредине кабинки всегда тянуло запахом канализации) и чуть тёплой водой из проржавевшей лейки. Душ избавлял от необходимости отстаивать длинные очереди в баню или мыть голову дома над раковиной, одной рукой поливая на волосы из чайника.
Я повернула кран, и душ выплюнул на меня слабую струю воды. Скоро напор увеличится, но примерно через десять минут вода станет ледяной, поэтому надо спешить намылить мочалку.
Брусочек хозяйственного мыла размером со спичечный коробок норовил выскользнуть из рук, уставших за рабочую смену. Я намылила волосы и откинула голову назад, чтобы едкое мыло не попало в глаза. Душ плеснул на меня новую порцию воды, которой хватило сполоснуть шею. Вздрагивая от холода, я растёрла тело мочалкой и обречённо подставила плечи окатиться напоследок. Интересно, как люди моются в ваннах? Наверное, по часу, а то и по два нежатся в тёплой воде и думают о чём-нибудь лёгком и приятном.
Я ванну видела только на картинках, потому что в нашем доме ванная комната с раковиной была, но самой ванны не предусматривалось, как и горячей воды в кране. Хотя перед войной мама с папой обсуждали вопрос поставить ванну и дровяную колонку для горячей воды.
Я выключила душ и накинула на спину полотенце.
Дневная смена закончилась полчаса назад, и до моего слуха сквозь стену просачивались стук шагов, отдалённый гул токарных станков и визг колёс тележек со снарядами.
— Никита, Гусев, постой! У меня к тебе важный разговор, — врезался в общий шум высокий женский голос.
Говорили у дверей душевой.
Фронтовика Никиту Гусева мы избрали комсоргом. Он совсем недавно пришёл с фронта, и я ещё не разобралась в его человеческих качествах, зато успела отметить весёлый взгляд чуть раскосых глаз и быстрый говорок с лёгким московским аканьем.
— Давай говори скорее, Липкина, я спешу.
— Я к тебе насчёт Евграфовой.
Евграфовой? Меня, что ли? Я насторожилась.
— Это ты про Ульяну? — удивился Гусев.
— Так она вроде норму перевыполняет, от собраний не отлынивает, в аморалке не замечена."
"— Ну это как сказать… — многозначительно протянул вязкий голос Липкиной. — Норму она выполняет, но вот насчёт моральной устойчивости надо бы разобраться. И крепко разобраться, по-комсомольски!
Голая, в одном наброшенном полотенце, я оперлась спиной о стену, успев подумать, что стук моего сердца наверняка слышен из душевой по всему цеху.
Но Липкина с Гусевым ничего не заметили.
