Ты ведь будешь чай, правда?
В присутствии Матвея я то краснела под его взглядом, то невпопад смеялась, то вдруг отвечала ему резко и грубо, отчего мне становилось стыдно, и я краснела ещё больше.
Мы решали задачи, сидя рядом, голова к голове. Матвей умел объяснять терпеливо, доступно, с юмором. Иногда он брал из моих пальцев карандаш и быстро набрасывал в тетради нужную схему. На своей щеке я чувствовала его дыхание. От его гимнастёрки по-фронтовому пахло табачным дымом. Я спросила:
— Ты куришь?
Матвей покачал головой:
— Нет, но в казарме все офицеры курят, да и мой командир дымит не переставая.
— Он пытливо посмотрел мне в глаза: — А ты?
— Тоже нет. Нам, девушкам, в пайке табак не положен. Зато сахару давали больше. А несколько раз меня угощали трофейным шоколадом, но было противно его есть, хотя я сладкоежка.
— Я учту на будущее, — негромко сказал Матвей.
Я поддела:
— Про что учтёшь? Про трофейный шоколад или про сладкоежку?
— И про то, и про другое."
"Он снова упомянул будущее, которого на войне может и не быть.
Вернее, будущее есть у всех, но никто не знает, как долго оно продлится. Сейчас минуты нашего общего настоящего и будущего прощания отсчитывал будильник. Матвей сказал, что его отпустили до семнадцати ноль-ноль. Я то и дело отвлекалась на циферблат, мысленно заклиная стрелки двигаться медленнее, но они бежали и бежали по кругу, пока Матвей не положил свою руку на мою:
— Уля, мне пора.
— Пора? Уже? — Мой голос упал до шёпота, но мне было безразлично, заметит он мою растерянность или нет.
Матвей сделал шаг к двери, но внезапно повернулся ко мне и положил руки на плечи.
— Теперь, после Сталинграда, всё будет иначе. Мы обязательно дойдём до Берлина!
Его слова падали, как слёзы, обжигая мне грудь. Сердце колотилось как бешеное, и стало трудно дышать.
Я знала, что не должна давать волю чувствам, потому что все, с кем я дружила на фронте, погибали. А я не хочу, чтобы Матвей погиб. Я готова сама погибнуть вместо него, только бы он жил!
— Уля, можно я буду тебе писать?
Закусив губу, я угрюмо помотала головой и произнесла невообразимое:
— Нет, не надо.
Я не хочу, чтоб тебя убили.
Кажется, он меня понял, потому что легко прикоснулся пальцами к моей щеке, улыбнулся и вышел.
Я слышала его торопливые шаги вниз по лестнице. Хлопок входной двери прозвучал, как одиночный выстрел, оборвавший чью-то короткую жизнь. Я прислонилась спиной к стене и заплакала.
