Чтобы не озябнуть на морозе, старушка накрутила на голову два платка — вниз белый, ситцевый, а поверх вязанный из грубой шерсти. Нижний платок сползал ей на глаза, и она поправила его варежкой с налипшими комочками снега. Другой рукой она держала верёвку детских саночек с несколькими деревяшками на дрова.
Бабушка выглядела старожилкой, и я торопливо спросила:
— Мне надо разыскать Лозовых. У них есть дочка Валя. Не знаете?
— Откудава мне знать, если я эвакуированная, — поджала губы старушка.
— Я в Москве без году неделя. Можайские мы. — Она подошла ближе: — Ты, видать, с фронта, раз в форме. Скажи-ка, что там говорят? Когда турнём немца?
— Скоро, бабушка, совсем скоро. Вон, Сталинград взяли!
— И эх, молодо-зелено. Всё-то вам в радость. А сколь людей ещё поляжет, один Бог ведает.
Старушка стронула санки и побрела дальше, загребая ногами по заснеженной мостовой. Я не спешила уходить от развалин кинотеатра. Стояла и вспоминала: вот здесь находился кинозал, а тут фойе с роялем.
Если мы шли в кино с папой, то он по дороге покупал мне сто грамм карамелек. По молчаливому уговору мы не рассказывали маме про конфеты, точно зная, что она не одобрит баловство. Перед сеансом на рояле часто играла осанистая дама в чёрном концертном платье, вышитом по вороту сверкающим стеклярусом. И платье, и сама дама казались мне жутким мещанством. Я подумала, что сейчас мы платим очень высокую цену, чтобы вернуть всё обратно, включая даму со стеклярусом, карамельки и даже очередь в кассу за билетами.
"
"Далее вдоль по улице темнели развалины жилого дома, за ним щетинились обрубками рельсов противотанковые ежи. Их раздвинули на ширину проезда машины, с тем чтобы в случае опасности за считаные минуты дорога вновь стала непроходимой.
Следующим по ходу вдоль тротуара протянулся трёхэтажный дом с заклеенными окнами. У входа в подъезд двумя гладкими пеньками торчали гранитные тумбы. Я скользнула варежкой по гладкой поверхности одной из них и поймала на себе взгляд из окна.
Маленькая девочка с косичками расплющила нос о стекло и с любопытством смотрела на меня круглыми рыбьими глазами. Я помахала ей рукой, и она робко пошевелила в ответ пальцами. Дальше снова шли развалины. Заметила какую-то надпись и подошла ближе. Белым мелом на красной кирпичной стене было крупно выведено: «Мамочка, я живая. Прихожу сюда каждое воскресенье в 12 часов.
