Я понимала, что мне грех жаловаться, но душа просилась обратно: на фронт, в отряд, туда, где я нужнее.
До Москвы я добиралась почти две недели и уже сейчас смотрела в окно поезда на московские предместья и не могла насмотреться. В вагоне было людно и накурено. В основном ехали военные, и разговоры в воздухе витали о фронтах, о вооружении, о том, что за два года войны наработался крепкий боевой опыт и вот-вот Красная армия погонит фашиста в хвост и в гриву до самого логова Гитлера.
Для нас, пассажиров состава, перелом в войне наступил на маленьком полустанке с деревянной избушкой станционной кассы.
Поезд стоял полчаса, и люди высыпали на платформу — продышаться морозным воздухом с терпким запахом паровозного дыма, что стлался по ветру вдоль насыпи. Я стояла в тамбуре, потому что не могла сойти вниз без посторонней помощи. В лицо летели мелкие снежинки и тут же таяли на щеках, оставляя приятную прохладную влагу. Густая синева вечера падала на заснеженное поле вокруг полустанка, где огненными точками вспыхивали огоньки от папирос курящих.
Ко мне подошла проводница Клава и встала рядом.
— Уж сколько я этих полустанков видала за войну, и не упомнить. Сейчас-то ничего, а в сорок первом что было! Ой что было! И под обстрелами ездили, и по десять суток на запасных путях простаивали. А однажды приехали к станции: что такое? Ничего понять не можем: на всех деревьях, на дороге, на рельсах, кругом, куда ни глянь, висят простыни. Оказалось, перед нами эшелон с бельём разбомбили.
Представляешь?
Я кивнула:
— Очень даже хорошо представляю. Лучше, чем ты думаешь.
Клава зацепила меня взглядом:
— Тебя бомбили, что ли?
— Бомбили.
— Сюда, люди, сюда! Слушайте! Слушайте! — вдруг резко разнёсся по перрону чей-то призывный крик.
Я увидела, как огоньки папирос внезапно заколыхались и двинулись по направлению к вокзалу. Проводница пружинисто спрыгнула на перрон, а я закричала ей вслед:
— Клава, а я? Помоги мне!
— Давай, только живо!
Она кое-как стянула меня со ступенек, и я поковыляла вместе со всеми, не обращая внимания на толчки резкой боли.
Центром притяжения оказался рупор ретранслятора на столбе, откуда твёрдый голос Левитана торжественно чеканил слова вечерней сводки Совинформбюро:
«…Войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окружённых в районе Сталинграда. 2 февраля раздавлен последний очаг сопротивления противника в районе севернее Сталинграда.
