Потом стискивала зубы, скребла пальцами по земле и опять ползла, пока не увидела впереди размытые пятна движущихся фигур.
Когда надо мной склонилось лицо Фролкиной, я была готова его расцеловать. Но Фролкина расплывалась перед моими глазами, и тогда её лицо замещалось подвижным белым пятном. Я поняла, что кто-то бинтует мне ногу, чьи-то руки тянут меня вверх и чей-то голос приказывает:
— Кладите её к раненым на первую машину. Убитых грузите на вторую.
Убитых? Упоминание о погибших заставило меня очнуться, и я с усилием проскрипела, чувствуя, как горло перехватил тугой спазм:
— Кто погиб?
Рядом со мной в машине с ранеными сидела Оксана.
Она всхлипнула:
— Новенькая Татьянка, ездовые Игнат с Петей, гладильщица Катя и наша Вика.
— Вика? Вика погибла?
Оксана кивнула:
— Её убило самой первой бомбой. Она попала точно в то дерево, под которым сидела Вика. — Мои веки упали на глаза двумя острыми камушками, потому что на слёзы сил не осталось. Оксана взяла меня за руку: — Я видела, как ты ушла в лес.
Если бы ты осталась…
Оксана не договорила, и я застонала от переполняющей меня боли, которая раздирала на части душу и тело.
* * *Москва… Чем ближе поезд подходил к Москве, тем чаще стучало моё сердце, пока окончательно не встроилось в ритм вагонных колёс, которые наворачивали на себя последние километры пути к Казанскому вокзалу. Я провела в госпитале несколько месяцев, потому что кость плохо срасталась и раны на ноге не заживали. Когда мы, раненные после бомбёжки, поступили в медсанбат, речь шла об ампутации.
Я находилась в таком состоянии, что мне было уже всё равно: остаться жить или умереть. Но даже сквозь горячечное сознание мне запомнились слова пожилой докторши Ольги Сергеевны:
— За ногу этой девочки я буду бороться до последнего. У неё вся жизнь впереди.
Из медсанбата меня перевели в госпиталь небольшого городка, где сквозь оконное стекло в палате я наблюдала, как по голым ветвям деревьев хлещут осенние дожди, а потом полетели крупные хлопья снега.
Меня выписали в самом конце января, и о возвращении в отряд речь не шла."
"— Отвоевалась ты, милая, — сказал мне хирург Олег Евгеньевич, оформляя больничный лист. — Тебе ещё полгода или год реабилитации предстоит, пока начнёшь ходить нормально. Но ты не отчаивайся — главное, что осталась на двух ногах. Могло быть и хуже. — Он кивнул головой в сторону коридора, где раздавался стук костылей лейтенанта Вити с ампутированной ногой.
