Я поняла его вопрос, но сделала вид, что совсем не знаю немецкого, и дождалась, пока переводчик не сказал тонким голосом:
— Что ты несёшь в корзине?
— Лапти.
— Что есть лапти? — Офицер с любопытством поднял брови.
Я протянула ему корзину, но его взгляд остановился на моих распухших пальцах с корявыми наростами вместо ногтей.
— Что у тебя с руками? — перевёл переводчик.
— Это у меня золотуха, господин офицер. Мамка лечила, лечила, и крапивой поила, и в отвар ромашки мне руки совала, и даже навозом мазала — ничего не помогает.
Я как сумасшедшая тараторила первое, что приходило в голову, и с каждым словом переводчика лицо офицера искривлялось в брезгливой гримасе. Он дёрнул головой, глядя на меня с отвращением, как на мокрицу, случайно попавшую на накрахмаленную скатерть званого ужина.
— Уходи, быстро, — зашипел переводчик. — Вон отсюда."
"Два раза ему повторять не пришлось. Я подумала, что прогулка по минному полю оказалась куда более приятной, чем по оккупированному посёлку. В первом попавшемся проулке я с облегчением увидела маленькую луковку церкви с залатанной кровлей, над которой возвышался крест.
Штукатурка на стенах облупилась, наверное, ещё до моего рождения, кое-где зияя пятнами выцветшей краски песочного цвета. Высокое арочное окно отражало на стекле кусок неба с клочьями розоватых облаков. Вместо колокола на двух столбах висел кусок рельса, а рядом в траве валялась кувалда.
Я остановилась и совершенно искренне перекрестилась, ничуть не тяготясь тем, что я комсомолка:
— Ну, слава Богу!
Ещё немного — и задание будет выполнено.
— Закрыта церква, — прошелестел позади меня шамкающий старушечий голос. — Уж дён десять, как закрыта.
Появившаяся словно ниоткуда старуха двумя руками опиралась на клюку, такую же корявую, как и сама старуха, с лицом, похожим на кусок старого дерева. Я подняла на неё глаза:
— Хотела свечку поставить.
Бабуля шевельнула губами и собралась что-то сказать, но заметила группу немцев и шустро юркнула в ближайшую калитку, а я осталась стоять, не зная, куда бежать и где прятаться.
* * *Я стояла посреди толпы гогочущих немцев и чётко понимала, что живой отсюда не выйду. Глаза сами собой устремились на церковный купол с крестом, вокруг которого летала стая птиц.
Тощий носатый немец бесцеремонно полез в мою корзинку и достал оттуда лапти.
— О, шюхе[4]!
Он подбросил находку вверх, что вызвало новый взрыв смеха, а потом всунул в лапти ладони и с рычанием стал хлопать подошвой о подошву, изображая русского медведя.
