Невысокий кряжистый немец с выпученными глазами приложил к губам губную гармонику:
— Тензен, танзен![5]
Чтобы я лучше поняла, он покрутил указательным пальцем в воздухе, показывая, что я должна танцевать под его музыку. Визгливые звуки гармоники сливались с хохотом лужёных солдатских глоток. Кто-то больно пнул меня ногой в спину:
— Танзен! Танзен!
Мой взгляд метался от одного немца к другому, и я не находила в их лицах ничего человеческого: красные рожи, разгорячённые спиртным, открытые рты со злобным оскалом.
Не смеялся лишь один, очень красивый и молодой. Он стоял напротив меня и весело смотрел на весь балаган прозрачными голубыми глазами, а потом вдруг с ленивой грацией поднял ногу и ударил меня в живот. От резкой боли я согнулась пополам и рухнула на колени.
— Танзен! Танзен!
Захлёбываясь от восторга, они орали над моей головой, а я ползала на четвереньках и пыталась дотянуться до бабы-Лизиного кочедыка, который выпал из корзины, чтобы вонзить его хоть в одну из проклятых фашистских ног, прямо в колено.
Выше мне не дотянуться.
Кто-то со всей силы ударил по корзине, и она, кувыркаясь, отлетела в сторону. Подачу перехватил другой солдат и отправил корзину третьему. Игру подхватил четвёртый, пятый…
Корзина летала, как мяч по полю, и я стала незаметно отползать в канаву. Оглядываясь назад, я видела её спасительную грязь, не соображая, что пристрелить меня можно и в канаве. Но в тот момент я не думала ни о чём, подчиняясь слепому инстинкту самосохранения.
Когда меня дёрнули за руку, я забарахталась, но женский голос резко выкрикнул мне в самое ухо:
— Бежим, бежим скорее! Ну же! Давай, если помереть не хочешь! — Надо мной наклонилась незнакомая девушка и потащила за собой. — Шибче, шибче. Бежим, пока они твою корзину гоняют.
Мы побежали вдоль канавы, перепрыгивая через глубокие лужи. Вслед нам слышалось улюлюканье и дружный хохот. Мы всё ещё представляли собой хорошие мишени, когда девушка резко свернула в сторону почти разобранной избы с пустыми оконными проёмами.
На месте крыльца лежала груда кирпичей, входная дверь открыта нараспашку, а вместо кровли рёбрами большой рыбы торчали почерневшие перекрытия.
Девушка показала рукой на крохотный домик позади избы, размерами напоминающий будку стрелочницы на железной дороге.
— Нам туда. Это мой дом.
После пережитого силы оставили меня до такой степени, что я едва волочила ноги.
