Ты же говорила, что сирота. Что ж, видимо, произошло чудо. Твои покойные родители живо интересуются, действительно ли ты беременна. Они волнуются. Они говорят, что хотели бы увидеть внучку.
— Что? — Ирина хотела было возразить, хотела закричать, вырвать из Гришиных рук телефон, разбить его об стену, но ни на что подобное у нее просто не было сил. Гриша продолжал говорить, не сводя с нее недобрых глаз.
— Нет-нет, я не могу ее позвать, к сожалению. Дело в том, что она не просто беременна. Она рожает. Да, прямо сейчас! Да! И она отказывается ехать в роддом.
Да, отказывается! Черт ее знает, почему? Может, вы знаете, как на нее повлиять? Может, есть какое-то волшебное слово. Я лично такого не знаю. Вы мне можете объяснить, почему она так яростно ненавидит родильные дома?!
— Гриша! — вскрикнула Ирина.
— Можете, да? С радостью послушаю. Да! Мне теперь ясно, что я вообще о ней ничего не знаю. Откуда вы звоните? Из Таганрога? Отлично. Да, Степанида Ивановна, и мне тоже очень приятно.
— Гри-и-ишка! — Ирина поняла, что все происходит и свершается безо всякого контроля, и никакого влияния ни на что уже больше не будет.
Она была бессильна. Обстоятельства были сильнее нее. Снова она была вынуждена признать, что на свете все же случаются такие ситуации, когда ты лично ничего не можешь ни сделать, ни изменить. Буквально ничего! И тут она откинулась на подушку и закричала. От бессилия, конечно, но больше все-таки от боли. Закричала тоненько, слабым голосом. Боль неожиданно накинулась на нее снова, и на этот раз она была куда более сильной, куда более властной и жестокой, разрушительной.
Ирина заплакала.
Глава 5
К вопросу о халатности
То, что происходило у меня на глазах, не укладывалось в голове. Все и сразу, как это обычно и бывает, и мне оставалось только чудом держаться на своих собственных подкашивающихся ногах и дышать, как и Ирине. Что делать дальше, я и представить себе не мог. Ирина рожает? Ее родители висят у меня на трубке и жаждут от меня каких-то ответов? Петр еще объявился, ни дна ему, ни покрышки! Димуля, мать его, принялся каяться прямо под аккомпанемент Ирининых стонов.
Причем он именно каялся — не просил извинений, не пытался объясниться — он каялся, громко, демонстративно, в церковном стиле, отчего у меня возникло стойкое ощущение того, что он свихнулся. Впрочем, вопрос с Димулей был самым простым — я бросил трубку, и проблема исчезла. Родители же, напротив, остались. Но спросить что-то сейчас у Ирины было делом положительно невозможным.
