Отсутствие пытливости ума рано или поздно приводило к тому, что мозг заплывал, превращался в кисель, в котором оставалось место только для самых простых физиологических радостей: вкусно поесть, сладко поспать, побольше заработать, подсмотреть в замочную скважину к соседу, затеять склоку, урвать побольше, поднять поменьше, понести поближе. Погодин этого всего не терпел.
Непрочитанными оставались только четыре взятых в комнате Валевского дневника. До осмотра набережной и установленных на ней камер оставалось еще достаточно времени, чтобы их прочесть, но его же, кажется, пригласили в гости.
На диковинное блюдо – кабачковые оладьи с брынзой. Такого Андрей точно никогда не пробовал. Кабачки он вообще с детства терпеть не мог. Бабушка знала эту его нелюбовь и есть их не заставляла. Она вообще была категорическим противником насилия в любой форме, полагая, что в жизни и так слишком часто приходится поступать как должен, чтобы еще и в необязательных случаях делать то, что не хочется.
Но Ксения Александровна Королева так горделиво говорила о своем рецепте оладий, что отказаться их есть было по меньшей мере преступлением.
Погодин представил ее изящную фигурку, тревожное выражение лица, как будто она все время начеку из-за возможных неприятностей, серые глаза с густыми, очень темными ресницами. Интересно, сколько ей лет?
С учетом, что ее дочь работала учительницей явно не первый год, не меньше сорока двух – сорока пяти. Смотрелась она не то чтобы моложе, нет, просто хорошо выглядела. Существует такой типаж женщин, над которыми не властно время, хотя они вроде и не прикладывают к этому никаких усилий.
Линн, то есть, разумеется, Алина, к примеру, тратила на косметолога кучу времени и денег, и все равно ее пятьдесят лет проступали через любые филеры и подтяжки. Из-за выражения глаз, наверное.
В глазах Ксении Королевой плескалось нерастраченное детское любопытство, та самая жажда нового, которую Погодин так ценил. А Линн знала о жизни все, и удивить чем-то ее уже было невозможно. Впрочем, в этом можно было винить кого угодно, включая его, Погодина, но только не саму Линн.
Конечно, много лет назад она сама выбрала такую жизнь, но уж корить за недостаток наивности было бы жестоко, подло даже.
Вспомнив про жену, Погодин привычно расстроился. Когда-то давно, когда они были еще студентами, он очень ее любил. Алина была худенькая, смешная, с двумя косичками, которые она заплетала, потому что в таком виде она ужасно ему нравилась, и он очень ее хотел.
