– Да я и не боюсь, – пробормотал совершенно ошарашенный Андрей, которому никогда-никогда ни родители, ни бабушка не рассказывали о том, что их предки, оказывается, занимались литьем колоколов.
– Ну вот и хорошо, – заключила тетя Стеша, отставила чашку, поднялась со стула, тяжело, по-стариковски. – Пойду я, мальчик мой. Заболтала тебя совсем. Тебя-то это все вообще не касается. Ты тут, почитай, двадцать пять лет не появлялся, тебе все наши горести без надобности.
Погодин, который уже ввязался в эти самые горести по самое не могу, предпочел промолчать.
Проводив соседку, он задумчиво вымыл посуду после внезапно свалившегося на него завтрака и призадумался, чем заняться дальше. Зарядкой, без которой он себя не мыслил? Приготовлением обеда, которого по-прежнему не было? Или не терять время и сразу отправиться в интернат за тетрадями и книгами Валевского? Важно то, что рассказала тетя Стеша, или это просто информационный мусор, который будет уводить от главного?
Вчерашний погром в квартире странных матери и дочери, приехавших в Малодвинск после того, как здесь поселился он, Андрей, и все время попадающихся ему на пути, тоже надо было хорошенько обдумать.
Если искали папку с документами, значит, девушка Вика перед смертью не успела отдать ее заказчикам. Получается, что ее все еще можно найти? А еще получается, что убили девчушку действительно не из-за этих дурацких документов. Тогда из-за чего? Из-за любовного романа? Из-за пропавшей чудо-иконы? Из-за колокола Варлаама?"
"Дойдя в размышлениях до этого места, Погодин чертыхнулся.
Он-то нормальный, чтобы верить во всю эту чушь. Еще немного подумав, он пришел к компромиссу с собой: зарядку он сделает, а обед готовить не будет. Слава богу, рестораны никто не отменял. А это значит, что в интернате он сможет быть максимум через час. Вот и отлично.
Без пятнадцати десять он уже подходил к старинному деревянному зданию, перед которым на лавочках сидели его обитатели. Почему-то именно в этот момент Андрей впервые подумал о собственной старости, до которой оставалось не так уж и много.
Лет двадцать – двадцать пять, если серьезно. Никогда раньше мысль о том, как он будет жить, когда перестанет работать, не приходила ему в голову. У него была семья: жена, с которой он рука об руку шел по жизни, делая одно большое общее дело, сыновья, которые уже достаточно твердо стояли на ногах и, несомненно, были бы рядом тогда, когда в этом появилась бы необходимость.
