Так как больше земля была школьному учителю не нужна, она осталась зарастать бурьяном, и только спустя почти двенадцать лет Валевский выставил участок на продажу, правда безуспешно. На истории с незадавшимися поисками вторая тетрадь закончилась. Андрей отложил ее в сторону и потянулся. Внезапно захотелось есть, поэтому он побрел на кухню, чтобы соорудить из остатков продуктов хотя бы положенную на сегодня яичницу. Нет, с этой бесхозяйственностью пора заканчивать.
Приготовив и съев нехитрый ужин, Погодин вымыл посуду, потому что терпеть не мог беспорядка, вернулся за стол и задумчиво посмотрел на лежащие на нем бумаги.
С одной стороны, у него оставались еще две тетради Валевского, в которых могли скрываться ответы на все вопросы. С другой – ждал внимания договор о разделе имущества при разводе, всученный Линн.
Жена ждала в гостинице, и у нее было слишком мало времени для того, чтобы она проявляла терпение. Таков уж характер Линн – приняв решение, действовать быстро, решительно и напористо.
Когда-то именно эти качества и привлекли его в этой девочке, его будущей жене, которая совсем скоро перейдет в разряд бывших. Что ж, это жизнь. В ней и не такое случается.
И все-таки раньше начатое дело следовало вперед и закончить, тем более что теперь у проводимого Погодиным расследования был не один, а два заказчика. Поэтому, отодвинув договор Линн и уверив себя, что делает он это не из слабости, а исключительно из-за дела, Погодин открыл третью тетрадь Николая Валевского.
Она была закончена лишь на треть и начиналась с момента знакомства Николая Петровича с Александром Соболевым. Что ж, рассказывая свою версию событий, бизнесмен не солгал. Он действительно обратился к Валевскому с предложением совместно искать осколок колокола, а заодно вернуться к расследованию второй части той же истории – исчезновению иконы Богоматери Одигитрии, датируемой шестнадцатым веком.
В дневниковых записях покойный учитель выражал удивление, что, как историк, не уделил пропаже иконы должного внимания.
Одигитрия, несомненно, представляла собой большую ценность, чем бронзовый осколок Варлаама, да и в истории Малодвинска оставила гораздо более важный след. Вот только для семьи Угловских она не представляла никакой угрозы, а потому Валевский-человек отбросил эту тему в сторону без малейшего сомнения, что Валевский-ученый, разумеется, не мог признать правильным.
Николай Петрович был полон решимости исправить свою ошибку.
