В этом отношении Олаву было бы выгодно иметь киевского князя своим сватом.
Карл завел этот разговор несколько дней назад. В эту пору тьма висела над землей, лишь в полдень ненадолго светало – будто слабый, бессильный день чуть высовывает носик из темной полыньи ночи, вдохнет и опять уходит на глубину. Вечный сумрак давил на душу, как тяжелая зимняя одежда – на тело. Вставали и ложились при огоньках светильников и при пламени очага. Как-то утром Олав зашел к Карлу – осведомиться о здоровье и спросить, в силах ли будет Карл выйти на йольский пир.
Тогда тот, сидя с подушками за спиной, и сообщил ему волю своего князя.
– Князь мой очень желает видеть Ульвхильд женой Рагнара, если это придется по душе ей и тебе, Олав. Я не объявил об этом сразу, потому что Хельги разрешил мне сперва приглядеться к Ульвхильд и самому решить, возможен ли для нее новый брак. Я пригляделся, – Карл посмотрел на Ульвхильд, сидевшую на ларе с таким безучастным видом, будто речь вовсе не о ней, – и думаю, что он мог бы пойти ей на пользу, отвлек бы от бесполезных сожалений… Что ушло, того не вернуть, а Ульвхильд требуется тот, кого она будет любить.
Изливать свои силы на старика, как я, для нее все равно что поливать камень – урожая с него не дождешься…
Ульвхильд хотела возразить, открыла рот, но Карл знаком велел ей помолчать и продолжал:
– Ей потребуется время, чтобы нацелить свой корабль к новым берегам, но Рагнар молод, ему всего шестнадцатая зима, и он может ждать год, или два, или даже три. Если же этот брак осуществится, – Карл кивнул внучке, – то Ульвхильд станет со временем киевской княгиней.
Ведь других наследников, кроме Рагнара, у Хельги больше нет.
– Ты уже обещал мне однажды, что я стану княгиней в Киеве. – Губы Ульвхильд улыбнулись, но глаза остались равнодушны. – Я знаю, нет твоей вины в том, что обещания не сбылись, но не думаю, что мне стоит так скоро вновь пытаться запрыгнуть на того же коня.
– Ульвхильд, милая! – Карл протянул к ней руку. – Ни я, ни твой отец, ни Хельги не думаем тебя неволить.
Но если бы ты согласилась, я бы умер спокойно.
– Ты и не думаешь еще умирать! – почти весело возразила Ульвхильд.
– В жизни моей нет большого смысла, если на тебе мой род прервется. У меня болит в груди от мысли, что моя внучка, такая молодая, красива, здоровая, во всем превосходящая всех женщин, кого я знаю, не уступающая Бранеславе и любой из ее дочерей, – так и завянет унылой вдовой. Такая доля не по тебе. Думаю, твой отец со мной согласится.
