О чем подумала?
Она качает головой, и мне нестерпимо хочется добиться от нее ответа, потому что я просто чую, что это что-то важное.
Настаиваю:
– Женя, ну скажи. Почему улыбаешься?
И она сдается, в очередной раз краснея. Говорит едва слышно и смотрит при этом в сторону:
– С тобой я бы хотела сидеть на последнем ряду.
Гребаные фейерверки взрываются в моей голове, и искры летят по всему телу. Шальная улыбка на моем лице наверняка делает меня похожим на идиота. И когда Гольцман наконец смотрит на меня, свет в зале гаснет.
Снова чувствую это притяжение, которое выбивает из головы все разумные мысли. Дурак, надо было брать билеты на последний ряд. Выпендрился, показал себя джентльменом. А намерения у меня теперь отнюдь не джентльменские. Но я заставляю себя притормозить.
Разворачиваюсь к экрану и набиваю рот попкорном. Может, это меня хоть как-то сдержит. Потому что, кроме прочего, я все же понимаю – Женю нельзя просто целовать, ничего не решая. Она же жилы рвет за то, чтобы все было правильно.
Но не бросать на нее взгляды примерно каждые десять секунд я не могу.
– Смотри фильм, – шепчет она, в очередной раз поймав меня с поличным.
Я киваю и протягиваю ей ведро с попкорном. Она медлит. Тогда я беру несколько штук и подношу к ее губам. Не отрывая от меня взгляда, она открывает рот и берет еду, еле касаясь моих пальцев. Но меня передергивает от волны мурашек, которые летят с затылка вниз по спине. Как и в прошлый раз, когда кормил ее круассаном. Слишком интимный жест. А для Жени, с ее сложными отношениями с едой, особенно.
Вижу в этом какое-то безграничное доверие.
Снова заставляю себя отвернуться к экрану. Не буду ее целовать. Нельзя. Надо сначала подумать. Черт, Ярик, сосредоточься!
Рассерженно тру лицо, запускаю ладони в волосы, в очередной раз навожу там беспорядок.
Втыкаю в боевик. Одна минута, вторая, третья. Напряжение наконец отпускает, а сцена драки увлекает. Герои на экране месятся красиво и максимально жестоко. И на очередном лютом кадре, когда актер картинно отлетает назад от выстрела гранатомета, издаю громкий смешок.
Женя удивленно поворачивается:
– Ты смеешься?
– Ну да. Смешно же.
– Что человека убили?
– Нет. То, как его убили. Это же кино, Жень.
Она фыркает и качает головой.
Кто-то шикает на нас с ряда сзади. Гольцман жутко смущается, а меня это смешит еще больше.
Наклоняюсь к ней и шепчу:
– Это же сильно утрировано.
– Тихо ты.
– А то что?
Женя поворачивается ко мне и возмущенно вздыхает.
