– Ну ладно, Дим, как дела? Какие планы? Чем живешь?
Я фыркаю:
– Де, ты один вопрос выбрать не смог?
– Как хочу, так и спрашиваю.
Отец отпивает чай:
– Все хорошо. На прошлой неделе вернулись с Бали. Варя вот в садик пошла на полный день.
Все внутренности в момент замораживает, хоть чай и горячий. Дыхание становится поверхностным, едва слышным. Хотелось бы, чтобы я перестал так реагировать на каждое упоминание о новой семье отца, но пока не выходит.
– Ну классно, – я отодвигаю кружку и встаю с места, – а мне надо в душ и к однокурснице, мы проект вместе делаем.
– Проект? В субботу? – переспрашивает отец, и в его голосе сквозит такой сарказм, что меня продуло бы до соплей, если б это было возможно.
– Да, проект. И да, в субботу. Можешь у своего дружбана Льва пробить, как ты все узнаешь про мою учебу. Он же там со всеми вась-вась, а? Проект по социологии. Узнай, пап, удостоверься.
Чтобы хлопнуть дверью, мне приходится проскочить арку, ведущую из кухни в коридор, и нервным шагом зайти в ванную. Но тут уж я силы не жалею.
Воду включаю почти ледяную. Сжимаю зубы, стараюсь остыть – изнутри и снаружи. Только когда меня уже колотит крупная дрожь, добавляю горячую.
Не могу об этом слышать. Варя пошла в сад. Ну зашибись, че. Варя ходит на фигурное катание, Варя учится кататься на лыжах, Варя посещает английский. В три года. Мой отец с новой женой произвели на свет киборга, не иначе.
Мою голову, а потом остервенело тру ее полотенцем. Пытаюсь втереть себе мысль о том, что никто тут не виноват.
Ни я, ни он, ни Варя. Но ни черта не получается.
Ванную покидаю стремительно, не глядя в кухню. У себя в комнате быстро одеваюсь. Свободные синие джинсы, белая футболка и первая попавшаяся толстовка из шкафа. Для Гольцман сойдет. Кстати, о ней. Надо бы предупредить, что приду раньше. Или нет? Ее же это взбесит? Было бы хорошо.
Когда обуваюсь, отец все-таки выходит в коридор.
– В кроссовках будет холодно.
– Ну, значит, замерзну.
– Ярослав, я не ругаться прихожу, – говорит он упавшим тоном, – хочу пообщаться.
Вы для меня важные люди.
– Были бы важные, не ушел бы, – выпрямляясь, напряженным голосом отчеканиваю я.
Знаю, что это неправильно. Жизнь разная, не только черная и белая, я это уже уяснил, особенно когда мать ушла. Но я совсем…совсем не могу сладить со своей злостью из-за того, что и он нас бросил.
– Яр, – говорит отец тихо, и я отмечаю, как безжизненно висят его руки вдоль тела.
– Пап, без обид, – я наконец смягчаюсь, – реально надо идти.
