– Уверена, что согласна на это? Будешь делать все, что я скажу, – Яр ухмыляется.
– Ты меня не напугаешь, – заявляю я и, конечно же, пугаюсь, поэтому добавляю уже тише, – но без жести, хорошо?
– А что для тебя жесть, милая?
– Во-первых, то, что ты называешь меня «милая», – я кривлюсь, – во-вторых, никаких… ну, никакого интима, понятно?
Шмелев откидывается на стуле и громко смеется. Я снова краснею и хмуро жду, когда он закончит веселиться.
– Не бойся, Гольцман, мне тебя девственности лишать не в прикол.
Фраза звучит очень двусмысленно, поэтому я становлюсь еще более пунцовой, а Яр поднимает руки ладонями вверх и со смешком добавляет:
– Способствовать этому не буду, в смысле. Но кое-что сделать придется. Пофлиртовать, взять за руку, одеться иначе, – он крутит пальцем.
Опускаю взгляд вниз, машинально анализируя, что я сегодня надела. Поймите правильно, учеба для меня важна, но я никогда не была отбитой отличницей с немытой головой. Вот и сегодня на мне ботильоны на небольшом каблуке, серые джинсы с завышенной талией и зеленая рубашка со стразами на воротнике.
Мама говорит, что зеленый очень идет к моим глазам, делает их цвет ярче. И что этому тупому Шмелеву не нравится?
– Чем ты недоволен? – интересуюсь я.
– Слишком консервативная ты, Жендос. Готов поспорить, эти шмотки тебе самой не очень нравятся.
Я открываю рот, чтобы снова ему нахамить, но вдруг замираю. Мне и правда не нравится эта рубашка. И ботильоны. Джинсы еще ничего, но на этом далеко не уедешь.
Говорю:
– Неправда.
Но Яр, кажется, сразу чувствует фальшь:
– Не ври мне, милая, мы же теперь дружим. Друзья говорят друг другу правду, верно?
Я неуверенно киваю и подтверждаю:
– Угу.
– Значит, и мы должны. И делиться самым сокровенным тоже, разве нет? – его голос становится вкрадчивым, что называется, елейным.
Я понимаю, что он нащупывает для себя выгоду в этой ситуации. И стараюсь не утратить сомнительное ощущение контроля:
– Да. И никому об этом не рассказывать. Друзья умеют хранить секреты, Яр.
Ты, кстати, тоже можешь рассказать мне обо всем. Как дела дома? Папа доволен твоей учебой? – я бью наугад, но, кажется, попадаю.
По крайней мере, усмешка его гаснет. Он замирает на мне взглядом и молчит. Закусывает уголки губ изнутри, отчего последние вытягиваются вперед, и медленно кивает, потом еще и еще раз. Говорит:
– Хорошо, Гольцман, я понял. Разрешите быть свободным?
– Вольно, Шмелев, – улыбаюсь я, чувствуя призрачную победу.
