– Это я тебе как врач говорю.
– Насчет чайника извиняюсь, – повернулся ко мне рулевой. – Ты не чайник, ты – сокол.
– Не отвлекайся, Лось.
– Слушаюсь, командир.
Тот включил рацию.
– Как дела?
– Нормально.
– Встречай.
– Жду.
Переговоры в эфире велись на английском с трудноопределимым акцентом, немного напоминающим тот, с которым я беседовал с будущими покойниками.
До припаркованного неподалеку автомобиля я дошел, заботливо поддерживаемый, все равно меня конкретно штормило и болтало из стороны в сторону.
Это навело меня на интересную мысль.
– Куда едем? – спросил я сноровисто обрабатывающего мою рану командира группы. Как я узнал позже, его позывной был Доктор.
– Надо бы сразу в посольство, но как тебя такого?
– Как? С песнями!
– Объясни.
И я объяснил."
"По набережной Фрогнер Странд мы, действительно, прокатились с песнями и никого этим особо не удивили. Старушка-Европа уже начала потихоньку привыкать к богатеньким русским Буратино, вырывающимся к ней в гости из-за «железного занавеса» и на радостях, отрывающихся по полной.
Сначала спели «Паромщика», и хорошо, что в этот момент нас не слышала примадонна российской эстрады, эстрада тут же бы осиротела. Потом перешли на песни военных лет. Повернув направо и проехав через железнодорожный переезд, наша музыкальная шкатулка прокатилась по недлинной улочке, название которой напрочь выпало у меня из памяти, еще раз повернула направо и оказалась на улице Драмменсвейн.
Притормозили у особняка под номером семьдесят четыре у запертых ворот и начали сигналить. На крыльце посольства появился какой-то персонаж, и через минуту-другую ворота медленно распахнулись. Мы въехали вовнутрь, выбрались из машины (меня вытащили) и, грянув молодецкое «Нас подберут из-под обломков, поднимут на руки каркас...», направились к крыльцу, наглядно демонстрируя всем и каждому полную утрату знаменитого советского «облико морале».
Я, укутанный почти с головой в кожанку слоновьих размеров, видимо, олицетворял собой тот самый «каркас». Когда мы вошли в здание, я отрубился. Очнулся только на операционном столе и снова ушел в нирвану, на сей раз – от наркоза.
В Союзе, куда я возвратился через две недели, бледный и ослабевший, меня встретили буквально мордой об стол. Руководство сучило ножками и выражало политическую озабоченность создавшейся ситуацией.
