– Она не жива. Я, слава богу, врач с сорокапятилетним стажем, могу отличить мертвого человека от живого. – В голосе пожилой дамы засквозили привычные язвительные нотки, и Катя с облегчением поняла, что она приходит в себя.
– Тогда пусть они сделают вам укол успокоительного, – приказала Катя, чувствуя себя старой, мудрой и опытной. – Скажите им, что полиция уже едет. Что вы вызвали полицию.
– Но я не вызывала."
"– Я сейчас позвоню следователю Бекетову, и он все решит. Аглая Тихоновна, пусть врачи вам помогут и, пожалуйста, продержитесь до нашего приезда.
Мы скоро приедем. И Бекетов, и я.
– Хорошо, девочка, – слабым голосом сказала Аглая Тихоновна. – Только вы поторопитесь, если можно. А то я просто чувствую, как кто-то специально возвращает меня в самые страшные мои воспоминания детства. Оно оборвалось в один день, и мысли о нем до сих пор преследуют меня по ночам. Хаотичные, обрывочные. И вот теперь сны становятся явью.
Глава седьмая
2008 год, Москва
У Глаши Колокольцевой воспоминания о детстве были отрывочными и какими-то хаотичными, что ли.
Она читала, что дети помнят себя, начиная лет с пяти, не раньше, но точно знала, что это не так. Себя Глаша помнила лет с двух. По крайней мере, в ее памяти всплывали лохматые еловые лапы на дачном участке в Малаховке, который бабушка снимала, чтобы на лето увозить маленькую Глашу из города.
Конечно, что то был дачный участок и Малаховка, она узнала гораздо позже, но сути это не меняло. Лапы ели, растущей у самой калитки, были тяжелые, мохнатые, покрытые темно-зеленой хвоей и пахучей смолой, которая противно липла к пальцам, когда Глаша, сидя на корточках под деревом, подбирала упавшие хвоинки руками.
Еще ей нравилось собирать шишки, у нее даже было специальное ведерко, желтое в зеленый горошек. Ведерко подарил папа, это Глаша тоже помнила хорошо.
Папа был очень высокий, со светлыми волосами и добрыми глазами, голубыми-голубыми. Приезжая на дачу, он подкидывал Глашу в воздух, и она счастливо верещала, потому что ей это нравилось.
И папа нравился тоже. Иногда в памяти всплывал стол, накрытый свисающей до самого пола вязаной скатертью. На столе стояли чашки в синюю клетку, бабушка называла их «кобальтовый сервиз», и когда Глаша уже училась в школе, все никак не могла взять в толк, почему сервиз назван в честь химического элемента, а потом бабушка объяснила, что название связано с цветом рисунка, который называется «кобальтовый синий».
Из клетчатых чашек мама и папа пили чай.
