Встал с самодельной лавки из доски с тихим кряхтением, поправил форменный галстук, снял фуражку — будто не на голове у него она, а на сердце давила. Поглядел на неё с какой-то ментовской тоской, аккуратно положил рядом на скамью. Вытер лоб мятым носовым платком. Взял рюмку. Не торопился, будто слова надо было выцарапать из чего-то глубоко личного.
— Знаете, мужики… — начал он хрипло. — Чувствовал, скажу вам сегодня радостное, но… Тута дело такое… С одной стороны — праздник, с другой — как по сердцу ножом.
Он повёл глазами по рядам.
Внимательные лица. Кто с рюмкой в руке, кто с колбасой на пластиковой тарелке. Все ждали. Особенно ждал виновник торжества. Сергей Иванович Востриков был из той породы, что долго держат марку даже со стареющим лицом. Крепкий, как дверной косяк, с квадратной челюстью и носом, когда-то явно сломанным. Лоб широкий, морщинистый, будто всю жизнь щурился на неправду. Волосы короткие, с проседью, глаза серые, спокойные, но не тёплые. В них сидела усталость, как в человеке, который видел слишком многое, но никому об этом не рассказывал.
— Говорят, раньше одним из лучших оперов был, — шепнула мне Кобра, — а после реформы МВД, ещё в двенадцатом году, как-то подзабил на всё тут…
Я кивнул, а про себя подумал, что не застал этого Вострикова, видимо, он пришел в милицию уже после черного июня девяносто седьмого.
— Сегодня мы провожаем на пенсию Сергея Ивановича Вострикова… — продолжил Мордюков и немного осёкся, будто вдруг понял, насколько тяжело это звучит. — Он пришёл чуть позже меня, но по сути — вместе начинали.
Вместе росли, учились, тупили, ошибались, дрались за правду, писали объяснительные. Через всё прошли. Всё, что только может случиться на службе, с нами случалось.
Он оглядел поляну, поводил взглядом по лицам.
— Когда не было бензина, Серега заливал свой. Когда понятых не находилось, тащил соседа по гаражу. Когда в парке долбо*б палил из ружья, он шёл первым. Потому что не умел иначе.
Мордюков замолчал, собираясь с мыслями. Говорил он явно искренне, я даже проникся.
Не думал, что Морда еще помнит — как это, работать по старой школе. Лицо его даже вытянулось, будто он вдруг постарел. Потом хрипло выдохнул:
— И вот теперь он… на свободе. Да. А по сути — давайте честно, товарищи, — за бортом. Не потому, что сам захотел. А потому что возраст подошёл. Потому что там, — Мордюков ткнул пальцем вверх, — решили, что пора «оптимизировать», так сказать систему, мля. Чёрт бы побрал эту ихнюю оптимизацию.
