— Погоди! — Дедюкин подошел к Фартусову, подтянул трусы, помолчал. — Ты вот что… Ты это… Заглянул бы к нашему слесарю.
— А что он? — невинно спросил Фартусов, не отрывая взгляда от домов, от дорожек, от усыхающих на солнце деревьев.
— Не нравится он мне. Не наш человек, не вор… Но как бы и не похуже.
— Да знаю я, — ответил Фартусов и тем снял груз с души Дедюкина, который больше всего боялся оказаться доносчиком.
— А, ну тогда все проще! — обрадовался Дедюкин хорошему окончанию разговора. — Главное, чтоб человек к себе внимание ощущал, не думал, что никто не видит его, не слышит.
— Будь здоров, Дедюкин. Спасибо за доверие.
— И тебе, Илюша, за доверие спасибо.
И снова брел участковый инспектор Фартусов по раскаленному пустырю, утыканному домами-«башнями». Он еще раз обошел киоск, заглянул внутрь и, не увидев ничего нового, сел в тени. Перекушенные провода сигнализации, вывернутые кольца запора, позднее время… Вроде и подготовка была, подход к делу серьезный. А что на кону? Ящик портвейна? Неужели пьяные работали? Но они к двенадцати ночи уже пристроены — кто дома, кто в сквере, кто в вытрезвителе…
В этот момент к Фартусову подсела старушка.
Остро, наискосок глянула на участкового, как бы предлагая заинтересоваться ею, еще придвинулась, локотком коснулась. И все словно невзначай, будто и нет у нее никаких желаний, кроме как в холодке посидеть, дух перевести, с силами собраться, чтобы авоську с мерзлой рыбой до квартиры дотащить.
— Как нехорошо, как нехорошо! — проговорила старушка, показывая на киоск.
— Да, это плохо, — согласился Фартусов. — Так нельзя.
— Кабы знать, кабы знать, — вздохнула старушка.
— Что знать?
— Да это я так, про себя… Вчера выхожу на балкон, а они с ящиком-то и бегут! Изогнулись, бедные, торопятся. А я-то, дура старая, думаю, как же это людям живется тяжело, если приходится по ночам ящики перетаскивать… Мне бы в крик, мне бы в милицию! Нет, не сообразила.
— Та-а-к, — протянул Фартусов, боясь вспугнуть старушку пристальным вниманием, — И в котором часу это было?
— Да уж за двенадцать, никак не раньше.
Потому как меня в двенадцать часы разбудили. Бой в часах, понимаете? Пружина в них старая, с прошлого века часы бьют. Когда ударит, а когда и пропустят, силенок у них не хватает, чтоб каждый час бить.
— Сколько же этих… тружеников было? — спросил Фартусов.
— Ящик-то двое волокли, третьему никак не подступиться.
— Был и третий?
— А на стреме! — удивилась старушка бестолковости инспектора. — На этой вот скамеечке и сидел.
