— Село переехало на другой берег. Там затопляло в половодье. Теперь село на Новом перевале. Живут вместе с лесорубами.
— А так — все по-старому? — Коньков откинулся к стенке и захохотал.
Его любезно поддержали хозяин с хозяйкой, но смеялись они, скорее, над ним: ну, чему он в самом деле удивляется? Ведь столько лет прошло!
— Ты бригадира лесорубов Чубатова не знаешь? — спросил Коньков хозяина."
"— Как не знаю! Работал он тут, километров двадцать выше по реке. Наши люди помогали ему. Лошадей давал для вывозки леса.
— Что он за человек?
— Человек как человек. Я с ним не работал.
— За что хоть его избили лесорубы?
— Не знаю.
— А почему они враждовали с Боборыкиным?
— Бывшая жена Боборыкина работала экспедитором у бригадира. Понимаешь?
— Дарья?
— Да.
— Вот оно что! — Коньков вынул тетрадь из планшетки и записал: Дарья+Боборыкин. — Это интересно! Завтра попытаемся кое-что уточнить, — сказал более для себя.
— Конечно! — ответил Кялундзига. — Завтра все узнаем.
6
Утром, чуть свет, Коньков первым делом сбегал на дом к продавцу и узнал, брал ли накануне днем водку Боборыкин или сторож с его склада; потом проверил все удэгейские баты и оморочки, стоявшие на реке, в том числе и моторку Боборыкина, накрытую брезентом.
И уж потом пришел завтракать.
Хозяева ждали его; шумел самовар посреди стола, и курилась парком остывающая на жаровне картошка.
— Соза, после завтрака сразу пошли на розыски сторожа.
— Я вчера говорил. Наверно, уже пошли старики.
Ели торопливо, перекидываясь фразами.
— День хороший будет — туман над рекой потянулся кверху еще до восхода солнца, — сказал Коньков.
— Гээнта спит где-нибудь на косе, — сказал свое Кялундзига.
— Какой Гээнта? — не понял Коньков.
— Сторож со склада. Боится теперь возвращаться.
— Наверное, виноват, — сказала Адига. — Или что-то знает нехорошее.
— Его надо обязательно найти, — сказал Коньков.
— Найдем. Никуда не денется.
Наскоро проглотив по стакану чая, Коньков с Кялундзигой пошли к складу.
Возле реки их уже ждали Боборыкин с Головановым. Боборыкин был в хромовых сапогах, в защитном френче и в кепочке, из-под которой выбивалась копна черных вьющихся волос, он был щеголеват и недурен собой, но лицо его портили шишковатые надбровья — они резко скашивали лоб и придавали ему выражение угрюмое и раздражительное.
— Прежде всего давайте установим, откуда пошел огонь, — сказал Коньков.
— Я на запани был, — ответил Боборыкин. — Не знаю.
