— Следователем уйгунской милиции.
— Зачем приехал сюда?
— Расследовать, куда лес дели уйгунские лесорубы.
— Это мелочь, понимаешь. Вот какое дело надо расследовать: по Шуге и по всем ее верхним притокам — по Татибе, по Мотаю, по Кутону лес сплавляют. А ведь это нерестовые реки. Нельзя по ним сплавлять. По закону! Почему закон нарушают? Кто виноват? Расследуй такое дело.
— Не могу. Это не в нашей сфере. Здесь другой район.
— А что, для другой район закон другой писан, да?
— Да не могу я, чудак-человек. Полномочий у меня нет на это.
— Какие полномочия? У тебя фуражка милиционера, погоны капитана. Что еще надо?
Коньков только посмеивался.
— Не смешно, понимаешь. На той неделе знаешь что делали? Реки бомбили! И Татибе и Кугой. Там заломы — лесу много, воды мало. Они бомбы кидали, чтоб заломы разбросать. Речное дно, берега искалечили. Худо совсем! Я знаю, кто бомбил, кто приказ давал. Посадить за такое дело надо. Ты следователь — вот и пиши на них протокол.
— Да не могу я. Они подчиняются краевым организациям.
Там и рыбнадзор и лесная охрана. Туда и сообщай.
— А-а, — Соза поморщился. — Телеграммы давал, звонил. Никто не слушает.
Он налил водки. Выпили.
— Тайга чужой стала, — отозвалась с дивана Адига. — Я говорю ученикам: земля наша и тайга наша. Они смеются: если наша, зачем ее калечат? — В отличие от Созы она тщательно подбирала слова, и речь ее была грамматически удивительно правильной.
— Заломали тайгу-то? — участливо спросил Коньков.
— Есть такое дело, — ответил Соза.
— Все воюешь с лесорубами?
— С кем воевать? Лесорубы тоже план выполняют.
Кедр возьмут, остальное заломают и все бросят. И никто, не виноват. Вот какое дело…
— А почему уехал с Бурлита?
— Делать нечего, закрыли артель. Тайгу вырубили, ореха нет, рыбы нет, зверя нет. Одну бригаду оставили — пчеловоды, да немножко клепку заготовляют.
— А говоришь, все по-старому.
— Конечно.
— Отец-то хоть жив?
— Ты что, не знаешь? — Кялундзига посмотрел на Конькова как на ребенка.
— Помер, что ли? — опешил тот.
— Заболел. Опухоль в горле. Врачи сказали — рак. А он говорит — врут. Это не рак, а Окзо[1] гнездо свил. И выстрелил прямо в опухоль.
— Это что ж у вас, поверье такое? — спросил Коньков.
— Пережиток капитализма, понимаешь.
— Да-а! — Коньков покачал головой. — Жаль Сини́. Лучший охотник за женьшенем был. А ты говоришь, все как было.
— Конечно.
— А село-то, Банга, стоит на старом месте? — спросил с усмешкой Коньков.
— Ты чего, не знаешь, что ли? — удивился Соза.
