— Шабаш, мужики! Хорошо поработали. А теперь вниз, к реке. Мойтесь! Не то впотьмах за чертей сойдете.
— Вместе пойдем! — сказал ему Коньков.
— Ступайте, ступайте! Я еще пошастаю тут. Кабы где не отрыгнул огонек-то. А вы там удэгейцев попытайте.
Люди спускались по крутым откосам к реке, цепляясь за мягкие ветви жимолости и черемухи, у воды шумно плескались и возбужденно переговаривались.
— Кто же тайгу поджег? — спрашивал Коньков.
— Никто не поджигал, сама загорелась.
— Как сама?
— От склада огонь перелетал.
Ты что, не соображаешь?
— А склад отчего загорелся?
— Сторож знает такое дело, — ответил старик-удэгеец.
— А где он?
— Я не знай.
— А кто знает?
— Никто не знай такое дело, — ответил другой старик.
— Куда же он делся? — удивился Коньков.
— Его пропадай…
— Что он, сгорел, что ли?
— Не знай.
Вдруг Коньков увидел идущего навстречу по речному берегу старого знакомого Созу Кялундзигу.
— Соза Семенович! — кинулся к нему Коньков. — Ты что здесь делаешь?
— Председателем артели работаю, — отвечал тот с улыбкой, радушно здороваясь с капитаном.
— Ты ж на Бурлите работал! — удивился Коньков.
— И ты там работал, — невозмутимо отвечал Соза.
— Твоя правда. Скажи на милость — вот так встреча! — Коньков все улыбался и, словно спохватившись, спросил озабоченно: — Вы что, в самом деле не нашли сторожа?
— В самом деле пропадал сторож. Куда девался — никто не знает. Утром на складе был, а когда пожар случился — пропал.
— А Боборыкин где?
— Тот ездил на запань. Когда возвратился — склад догорал.
— Ничего себе пироги, — сказал Коньков и после паузы добавил: — Ладно, разберемся.
5
Ночевать пригласил его Кялундзига. Попутно зашли на лесной склад: ни Боборыкина, ни сторожа — тишина и пустынность. Один штабель бревен сгорел начисто, и на свежем пепелище дотлевали мелкие колбешки. Но они уж никого не тревожили — тайга была далеко от них, а уцелевшие штабеля бревен еще дальше. Коньков носком сапога поворошил кучки пепла — ни искорки, ни тлеющего уголька. Все мертво.
— А отчего колбешки дымят? — спросил он Кялундзигу.
— Это они остывают, дым изнутри отдают. Огня уже нет, — ответил тот спокойно.
— Ты все знаешь, Соза, — усмехнулся Коньков.
— Конечно, — согласился Кялундзига.
Эта невозмутимость Созы, его спокойная умиротворенность и уверенность, что все идет по определенному закону, который знают старые люди, всегда умиляла Конькова. «Ну а если явное безобразие? А то еще преступление, тогда как?» — спрашивал его, бывало, Коньков.
