"
"На взгляд Тухломона, суккубам не хватало блеска. В них мало было глубинной комиссионерской подлости и злобы, одна поверхностная юркая хитрость и способность мгновенно приспосабливаться к собеседнику, принимая требуемую форму и даже слова говоря правильные и уместные, которые жертва от них ожидала. Эмоционально суккубы были как одна большая радостная уличная собака, которая с одинаковым восторгом подбегает ко всем, лает, виляет хвостом, пытается лизнуть в нос, но ничуть не обижается, когда ей дают по морде. С другой стороны, обманываться не стоит.
Если присмотреться, обнаружится, что собака эта лижет кого попало, с наслаждением роется в мусоре и, быть может, четверть часа назад таскала в пасти дохлую кошку.
Заметив Тухломона, суккуб едва не зашипел и, как хорек, охраняющий добычу, показал мелкие белые зубы. Возможно, Тухломон прошел бы мимо, однако такая демонстративная наглость ему не понравилась. Он протолкался к суккубу и громко, чтобы слышала его спутница, произнес:
– Привет, Колян! Ну, как жена, дети? Младший-то в школу пошел?
– М-м-м-м… Вы ошиблись! – с ненавистью промычал суккуб.
– Ты что, шхеришься, что ли? – театрально удивился Тухломон. – Старых друзей не узнаешь? А что за девушка с тобой, познакомишь?
Суккуб снова замычал. Дама с одинокими глазами тревожно заморгала.
– Да ладно тебе! Что я, не мужик, что ли?.. Условный срок-то закончился? Ну, рад за тебя! Бывай, друг!
Тухломон похлопал бедолагу по плечу и, оставив его выпутываться, проследовал дальше. Конечно, можно было не наживать себе врага, но Тухломон относился к суккубам пренебрежительно.
Разве это работа? Несколько часов, а то и дней подряд однообразно распалять страсти, затем, окончательно опутав, заставить произнести формулу отречения и только тогда получить единственный эйдос, который еще может оказаться гнилым. Избыточность затраченных усилий – визитная карточка бездарности.
В следующий раз колокольчик зазвенел у Тухломона уже на эскалаторе, когда он поднимался в город. Со встречной ленты он уловил грустную и одинокую мысль: «Что угодно, только чтобы это закончилось».
Комиссионер быстро повернул голову. От высокого мужчины средних лет, довольно ухоженного с виду, с лысинкой, с благополучным животиком, выбритого, проодеколоненного, исходил дух загнанного, бесконечно уставшего и запутавшегося животного. Эйдос, однако, был цел и ярко пылал. Неплохой эйдос, не тусклый, однако позволивший окружить себя дряблому, желтоватому жирку уныния. Ну да это ничего.
