* * *– Сколько времени? – спросила Даф.
Меф повернулся к ближайшему дому, на миг закрыл глаза и нашарил часы, скрытые от него двумя кирпичными стенами. Это только чайнику кажется, что камень непрозрачный. На самом деле он прозрачнее стекла и болтливее ищущего работу пиарщика. Кроме того, камень никогда не лжет, чем выгодно отличается от того же стекла, на которое только ленивый не наложит морок.
– Тысяча восемьсот пятьдесят шесть, – ответил Меф. Он всегда так говорил.
– Без четырех семь… Вот и этот день куда-то просвистел, – грустно заметила Даф.
– Вот уж нет. У большинства день сейчас только начинается. До этого времени все работали на дядю, а теперь спешат хлебнуть чуток жизни. На пути у них лучше не стоять – затопчут, – сказал Мефодий, кивая на ближайшее офисное здание.
Его двери вертелись, как револьверный барабан, с равным интервалом выстреливая спешащих клерков. Чей-то невидимый многомудрый палец нажимал на курок. Клерки выскакивали, озабоченно смотрели на небо, точно на доску служебных объявлений, и с их лиц мало-помалу сползало выражение деловой колбасы.
– Избыточное потребительство – лучшая идея Тартара. Не будь его – Тартар потерял бы половину эйдосов. Не просто автомобиль, а самый лучший автомобиль. Не просто телефон – а самый лучший телефон. Человек работает на износ, сам у себя обгладывает дни, чтобы получить нечто лишнее. Плюет на любовь, на мораль, на сегодняшнюю жизнь ради иллюзорных надежд великого «потом». Но «потом» – оно потому и «потом», что всегда «потом».
Собака сможет догнать свой хвост, лишь если кто-то сжалится и отрубит его, – сказала Дафна.
Меф засмеялся.
– Черный юмор у светлого стража – это уже кое-что. Год назад тебя передернуло бы от такого сравнения. Помнится, ты меня чуть не убила, когда я пошутил, что общество защиты песиков после банкета запинало одинокую дворняжку, – заметил он.
Внезапно дарх налился тяжестью и потянул цепь вниз. Буслаев ощутил себя псом, которого подцепили на веревку и волокут куда-то. Сознание Мефа подтопила чернота.
В глазах замерцало. Мир смешался, раздробившись на осколки. Меф едва понимал, где он. Чувство пространства и времени исчезло. Остался лишь волчий голод. Но это был голод не его, Мефа, это был звериный и ледяной голод дарха. Хотелось броситься на первого же прохожего и мечом, зубами, хитростью – чем угодно – выгрызть из него эйдос. Поддавшись искушению, Меф даже попытался нашарить взглядом этого прохожего, но перед глазами все путалось.
