А я была такой ненасытной, я нуждалась в них. Я нуждалась в них как в воздухе.
– Я отдам тебе все ленты, трофеи, медали, все, что есть в моем доме или в КЛ, если это что-то значит, – сказал он мне. – Я отдам тебе все, что ты захочешь, если ты перестанешь плакать.
Но я не могла. И не перестала. Я не смогла бы остановиться ни за одну медаль на свете. Я не смогла бы остановиться ни за какие награды в фигурном катании, о которых мечтала полжизни.
Я просто плакала.
Из-за отца. Из-за мамы. Из-за своих братьев и сестер. Из-за себя самой.
Из-за того, что казалась себе недостаточно хорошей. Из-за того, что была недостаточно уверена в себе. Из-за того, что делала то, что хотела, вопреки всем возражениям и недоуменным взглядам, и всему, от чего мне пришлось отказаться на своем пути. Вопреки всем своим потерям, о которых я, возможно, однажды пожалела бы больше, чем жалела теперь.
Но в основном я плакала потому, что, хотя мне было все равно, что многие думают обо мне, меня слишком волновало отношение ко мне тех людей, чьим мнением я дорожила.
Иван поддерживал меня, обнимая все время, пока я стояла за дверью ресторана, вместе со слезами освобождаясь от того, что было во мне и о чем я даже не подозревала. Вероятно, это продолжалось пару минут, но, учитывая, что за последние как минимум десять лет я плакала всего лишь два раза, мне показалось, что мы более получаса простояли на улице, не обращая внимания на шнырявших туда-сюда людей.
Глазели они на нас или нет, черт их знает.
Но Иван по-прежнему был со мной.
Когда икота немного утихла, когда я наконец начала успокаиваться и мне показалось, что я снова могу дышать, одна их рук, пересекавших по горизонтали мою спину, пошевелилась. Ладонь Ивана, опустившись мне на поясницу, скользнула вверх, делая круги по моей спине – один, два, три, четыре, пять, – а потом вернулась вниз и снова поползла вверх.
Мне уже не хотелось плакать. Но я не осознавала, что еще больше мне не хотелось оставаться одной.
И я не собиралась вдаваться в размышления по поводу того, что именно Иван оказался тем человеком, который утешил меня, тем человеком, который понимал меня лучше, чем все те, кто сидел в ресторане.
