— Эх, Вадим, ты уже нарисовал себе образ некоего рыцаря, который сам строит мельницы и сам с ними воюет. Что еще?
— Мы опросили всех людей, которые бывали в особняке Сухотина, всех, кроме фотографа Министерства культуры Гринина.
— Почему не допросили Гринина?
— Он в командировке, приезжает сегодня.
— Ясно.
— Я беседовал с Олегом Кудиным. Некто Алимов подсылал к нему людей.
— Кто эти люди?
— Он не говорит. Но, по нашим данным, «телохранители» нового типа. Молодые люди, готовые ради денег на все.
— Алимов тоже, кажется, бывший гонщик?
— Он кроссмен.
Выгнан из команды, лишен звания. Пытался провезти за границу крупную партию валюты.
— Ну что же, Вадим, ты, как всегда, скромен. — Кафтанов улыбнулся. — Немного. Есть уже цепочка. Кстати, что делает Алимов?
— Работает шофером в Театре оперетты. Им уже занимается Фомин.
— Значит, так! — Кафтанов встал, давая понять, что разговор окончен. — Гринин, Алимов, все о Суханове. Доложить мне, — генерал сделал пометку в календаре, — через два дня. Кстати, фоторобот отравителя готов?
— Разослан по отделениям.
"
"Напротив служебного входа в Театр оперетты расположилась рюмочная. Фомин несколько раз заходил сюда после работы. Деловито выпив две рюмки и закусив бутербродами, он шел к метро и ехал в свое далекое Тушино. Ему нравилось это место именно потому, что оно было рядом с театром. В феврале сорок пятого, после ранения, комсомол направил его на работу в милицию. До войны Фомин жил в небольшой деревне под Скопином, поэтому Москва заворожила его.
Однажды культкомиссия управления наградила его бесплатным билетом в оперетту. До этого дня Фомин никогда не был в театре. Правда, на фронте он видел выступления фронтовой бригады, но о настоящем театре, с бархатными креслами и ложами, отделанными сусальным золотом, Павел Фомин знал по рассказам. Он до матового блеска начистил сапоги, отутюжил синюю милицейскую форму, надел на китель все пять медалей. Он шел в театр, как на праздник. Фомин смотрел «Сильву». Сцена стала для него окном в иной мир, беззаботный и легкий.
Там жили веселые мужчины и красивые женщины. С тех пор Фомин зачастил в оперетту. Он уходил в ее мир из послевоенной скудости и неустроенности коммунальных квартир. Сцена завораживала его. А музыка, жившая в нем, делала Фомина увереннее и легче. Теперь героев оперетты он переносил в реальную жизнь.
— Ну ты чистый Бонни, — сказал Фомин как-то мошеннику Вите Пончевскому.
— Кто-кто? — заинтересованно повторил тот.
— Ну, Бонни, из «Сильвы».
