Ну, Алимов и Семен понятно, Сережка тоже, но ведь там была Наташа. Неужели она за его спиной…
Из автомата у «Интуриста» он позвонил.
— Кольцову, пожалуйста.
Трубку положили на стол, и он слышал крики: «Наташа! Наташа! Приятный мужской голос».
— Да. — Голос у Наташи был торопливый и запыхавшийся.
— Немедленно выходи, я жду.
— Но у меня группа.
— Это твои подробности, я сказал немедленно.
Она выбежала через десять минут. Такая же, как всегда, прекрасная. Даже тени беспокойства не было на ее лице.
— Ты чего, Юра?
Долгушин с силой распахнул дверь, чуть не ударив женщину.
— Садись. Поедем.
— Куда, Юра? Работа…
— Я тебе что сказал? — Голос его был хриплым и злым.
Наташа посмотрела на него, увидела поджатые губы, выцветшие от злобы глаза, молча села в машину. До самого дома Долгушина они ехали не проронив ни слова, вошли в подъезд, поднялись на лифте. В квартире, едва закрыв дверь, Долгушин ударил Наташу. Коротко, без размаха — в печень. Она ахнула и отлетела к стене, сползая, схватилась за плащ, висевший на вешалке, потащила его за собой.
Долгушин вошел в ванную, налил стакан воды. Вернулся и выплеснул его в лицо Наташе. Она застонала и, открыв глаза, поползла по полу к двери.
— Ну, счастье мое, расскажи мне про плитку и камин.
— Юра. Юрочка. Не бей. Мы взяли камин. С Борисом.
Долгушин рывком поднял ее и хлестнул по лицу тыльной стороной ладони. Голова Наташи беспомощно закинулась.
— Дура. Нажить копейку захотела, чтобы потерять миллион. На ваш след чуть не вышел угрозыск.
Наташа молчала, глядя на него с ужасом.
— Поняла ты? Если бы я ради тебя не убрал Алимова и Семена, ты давно бы спала на нарах.
— Как убрал? — прошептала Наташа.
— Как надо.
— Я боюсь! — закричала она. — Я боюсь! Отпусти меня!
— Иди раздевайся, останешься у меня.
Дом, в котором жил Суханов, был знаменитым. Пожалуй, второго такого не было в Москве. О нем написал роман прекрасный писатель, так рано ушедший из жизни. Театр на Таганке поставил спектакль. Дом этот было видно издалека. Он предварял Замоскворечье, словно сторож.
Огромный, мрачновато-серый, украшенный наградами из мемориальных досок. Не дом, а целый город в городе. Со своими легендами, прошлым, тайнами. Если бы могли говорить эти стены! Как много рассказали бы они о тех, чьи профили сегодня чеканно выбиты в гранитных квадратах и овалах. Со стародавних времен въезд во двор этого дома ограничивали запрещающие знаки, в обиходе именуемые кирпичами. Но Филиппыч знал, кому можно проезжать под знаком, а кому нельзя.
