Я присел на освободившийся край кровати. Мне было не по себе. Что задумала Мелоди? Она внимательно посмотрела на меня и склонила голову набок, как сорока:
– Там, на горе, ведь это был ты, верно? Ты был пумой?
Что мне ответить? Можно было, конечно, сказать «Ты с ума сошла» или «Не понимаю, о чём ты». Но я не смог. Я помнил, как она тогда на меня взглянула. И я был безумно рад, что она жива! Я ведь, как никто другой, знал, что её жизнь висела на волоске. Она заслужила узнать правду.
– Да, это был я.
– Я узнала тебя по глазам.
И ты тогда двигался так же, как сейчас.
– Скорее наоборот, – пробормотал я.
– Рассказывай! – скомандовала Мелоди.
Вправе ли я доверить ей мою тайну? Это ведь не только мой секрет. А Мелоди, сколько я её знал, была противной восьмилетней девчонкой. Кто поручится, что она удержит язык за зубами? А вдруг она однажды разозлится на меня и всё выболтает?
– Это большой секрет, не знаю, сможешь ли ты сохранить его в тайне, – честно сказал я ей.
– Клянусь своей жизнью, – ответила Мелоди, да так серьёзно, как никогда раньше.
"
"Я понял, что теперь мы связаны навечно. Если ты спас кому-то жизнь, то отношения ваши навсегда изменились. Что-то подсказывало мне, что теперь Мелоди не будет ревновать меня к Анне. Потому что она знает, что приобрела нечто очень ценное – ещё одного старшего брата. На которого можно положиться.
Поэтому я рассказал ей, что я оборотень и большую часть жизни прожил в лесу в обличье пумы. А потом решил пойти к людям.
От изумления глаза Мелоди превратились в огромные голубые озёра:
– Значит, ты можешь превращаться когда захочешь?
– В основном могу, – признался я.
– Не всегда сразу получается, но я работаю над этим.
– Покажи.
Мои уши покрылись шерстью.
– Ну как, прикольно?
– Ещё как прикольно! – Мелоди сияла. – То есть ты наврал, что ничего не помнишь. На самом деле ты ушёл из своей настоящей семьи. Трудно было?
– Трудно, – подтвердил я и закрыл лицо руками, потому что глаза вдруг наполнились слезами.
Я не хотел, чтобы Мелоди их увидела.
Но она, разумеется, заметила.
– А ты можешь их навещать? – сочувственно спросила она.
Я молча покачал головой. Эндрю Миллинг знает, где они. Но он никогда мне не скажет. Особенно после нашей последней, кровавой, встречи. Я потерял всякую надежду увидеть своих родных. И ещё меня мучили сомнения: солгал ли Миллинг, когда сказал, что они больше не желают меня видеть?
В дверь постучали, и Анна спросила, можно ли войти.
