— Можно? — постучав дважды, я приоткрываю дверь.
— Заходи-заходи, — нетерпеливо бросает Петр, мельком взглянув на меня поверх моноблока. — Присядь пока.
Я бесшумно опускаюсь в кресло и, смотрю, как отчим, сдвинув очки к переносице, продолжает сосредоточенно щелкать клавиатурой. Тело сковывает холод. Наверное, с таким же чувством подсудимые ждут приговора, от которого их жизнь разделится на «до» и «после».
Взгляд перемещается на стены: на массивный стеллаж, уставленный книгами, на настенные часы в золоченной рамке; скользит по полкам, где стоят множественные сертификаты и фотографии.
На одной из них засняты мы впятером во время одного из путешествий: я, мама, Луиза и Петр. Арсения с нами, конечно нет. Грудь распирает. Все здесь мне настолько знакомо, что закрой я глаза, смогла бы нарисовать все по памяти. И тогда я понимаю, что заблаговременно прощаюсь с этим домом. Смиряюсь с мыслью, что сегодня нахожусь в нем в последний раз.
— Так, — громкий голос отчима заставляет меня вздрогнуть. Петр снял очки, на меня.
— Нормально все? Поплавали?
Этот вопрос —лишь прелюдия, не требующая ответа, но я все равно киваю. И даже формирую на губах подобие улыбки.
— Хорошо. Теперь о насущном. На днях тебе позвонит мой секретарь, даст телефон риэлтора. Надо будет тебе время выкроить и поездить с ней квартиры посмотреть в пределах Садового. С районом сама определишься, какой больше нравится.
Застыв, я хлопаю глазами в попытке понять услышанное. Риэлтор, квартира в пределах Садового... У меня уже есть квартира и она совсем не плохая.
Какой мне смысл ее менять, если только Петр не хочет…
— Квартира, чтобы жить? — уточняю я шепотом.
— А для чего еще квартиры нужны, Аина? Черт его знает, когда меня очередной инсульт хватит. Не хочу с того света смотреть, как ты по съемным баракам таскаешься.
Я бешено кручу головой, пытаясь опротестовать его заявление об очередном инсульте, а по щекам рекой катятся слезы. Петр не должен умереть. И он совсем не собирался выгонять меня из Одинцово. Он хочет купить мне квартиру.
— Ты чего ревешь? — ворчит он, выдирая бумажный платок из коробки.
Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, но из горла вылетает лишь некрасивое гортанное всхлипывание. Плотина во мне с треском ломается, выплескивая наружу накопленное напряжение и сметая необходимость держать лицо. Я больше не вижу ни стеллажа, ни стен, ни лица отчима, ни протянутой мне салфетки. Закрываю лицо руками и, отчаянно трясясь, начинаю реветь. Меня никуда не выгоняют.
