Свекровь отошла от камина и направилась к окну, держа себя за локти. За окном летел снег и растрепанные галки перелетали с дерева на дерево – собирались спать.
– Ты не смогла и не можешь стать для него настоящей поддержкой, – особым, заключительным тоном сказала свекровь. – И тем не менее, Евдокия, я хотела бы попросить тебя остаться с ним.
– Что?!
– Ты прекрасно меня слышала. Дунька слышала, но ничего не понимала. Фиона всегда была препятствием номер один – сначала она возражала против свадьбы, потом возражала, чтобы новоиспеченные муж и жена жили вместе, все настаивала, что каждому из них лучше бы остаться у родителей, и даже приводила какие-то исторические примеры.
Пастернак, к примеру. Борис Леонидович всю жизнь любил Ивинскую, а жил «в семье», то есть со своей старой женой. Так почему бы Вадиму и Евдокии не жить со своими старыми родителями и время от времени встречаться?! Потом она возражала против предполагаемых детей, хотя Дунька не собиралась немедленно заделаться счастливой матерью.
Потом она еще против чего-то возражала, из чего все время следовало, что Дунька плохая, никудышная жена и ее сын, не понимая этого, просто-напросто губит себя.
Что изменилось?.. Да еще так внезапно?!
– Евдокия, ты обязана прекратить эти его… постоянные свидания неизвестно с кем. Вы должны жить нормальной семейной жизнью.
– Фиона Ксаверьевна, – начала Дунька, но в белые высокие двери легонько постучали – костяшкой согнутого пальца, – и Фиона сказала резко:
– Да!
Вошла Вера Федоровна с чайником в руках, а следом за ней ее дочь с подносом.
Александра поставила поднос на чайный столик и замерла, опустив глаза.
Дунька была уверена, что, если она их поднимет, все окружающие немедленно сгорят, как в романе Стивена Кинга «Испепеляющая взглядом».
– Сахар? Молоко?
– Спасибо, ничего не нужно.
– Фиона Ксаверьевна, мне остаться?
– Спасибо, нет, Вера Федоровна, Евдокия поухаживает за мной. Не правда ли, Евдокия?
– Правда! – воскликнула сильно разозленная всеми сегодняшними непонятностями Дунька.
– Разумеется! Непременно! Конечно! Как же может быть иначе?!
– Евдокия, – негромко прервала ее свекровь и указала глазами на «посторонних», мать и дочь. Те наверняка все заметили. У Веры Федоровны губы слегка дрогнули, поджались, и она направилась к выходу, к высоким дверям, за которыми мелькнуло встревоженное лицо «земского статистика» Федора Петровича Малютина.
Двери закрылись. Все, спектакль окончен.
