Тем более не стала бы рисковать нашими детьми. Да и Антон бы не позволил.
В груди все дребезжит. Руки не слушаются.
Домой! К нему! Мириться!..
Достаю сумку из шкафа и скидываю в нее вещи. Девчонки смотрят на меня с завистью, я же пытаюсь с каждой из них попрощаться, но выходит скомканно, потому что спешу к лифту.
Гардероб, в котором будто была в прошлой жизни.
Темный переход между корпусами и, наконец-то, долгожданный турникет.
Лицо вспыхивает.
Смотрю на Огнева, все так же прижимая к себе цветы. Прячусь в них, потому что вдруг становится стыдно: мучила его два дня, не отвечая на сообщения и звонки.
«Я Еся. И я бываю конченой сукой». Но это его во мне и привлекло.
Антон окидывает меня с ног до головы многозначительным взглядом, поджимает губы и забирает сумку.
Взяв за руку, выводит на улицу.
– Прости, – жалобно говорю, захлебываясь свежим воздухом и крышесносными ощущениями свободы.
Голова кружится.
Сумка падает на заснеженную дорожку, а Антон разворачивается и сгребает меня в охапку вместе с цветами.
Приподнявшись на носочки, тыкаюсь в теплую шею и вдыхаю аромат его кожи и парфюма. Рукой обвиваю торс и замираю так. Хорошо наконец-то.
– Пойдем, – говорит он грубовато.
– Не-е-ет, – мотаю головой. – С места не сдвинусь, пока не простишь.
– Мало того что нервомоталка, так еще и шантажистка, – ворчит, а потом сдается…
Целует в макушку и обнимает. Крепко-крепко.
Взяв в ладони мое лицо, заставляет посмотреть на себя.
– Так нельзя, Есения. – Сердится на меня, конечно.
В другом состоянии он меня так не назвал бы. – Это не по-человечески, а ты вроде христианка?
– Католичка… – зачем-то уточняю.
– Ты можешь быть любой, – игнорирует. – Обижаться, ругаться, хлопать дверью, но только когда мы вместе. Когда я точно знаю, что ты психуешь, но находишься где-то в соседней комнате и рядом нет колюще-режущих предметов.
Улыбается, а потом снова хмурится.
Отводит взгляд с прищуром. Я ловлю легкое разочарование, что так сильно расстроила его.
– Это нечестно, Есь… Игнорировать любимого человека, если он в данный момент не может обнять тебя и успокоить, – тихо произносит.
– И сам успокоиться.
– Может, надо просто говорить правду? – тоже сержусь.
– Может, не надо давить психа?
– Не надо, Антош, – горестно вздыхаю, сдаваясь. – Обещаю, больше не буду.
– Ты прекрасно знаешь, кем я работаю. Весной и летом нас часто дергают в командировки. Идти в огонь, когда дома не все в порядке, – хуже не придумаешь.
