Шпиону конец, а потерю остальных переживем, и не такое выдерживали. А вам не приходит в голову, что агента может и не быть среди людей, уничтоженных вами?
— С чего вы взяли, что вас уничтожат? — Сухая улыбка приклеилась к губам Алексея. — К вам будут применены меры психологического, а позднее и физического воздействия. Но даже после признания вас не уничтожат. Вы можете принести пользу нашей стране.
— Я? — изумился Рожнов. — Ну, знаете ли!.. И вам еще не нравятся мои слова о некомпетентности? Какой же странный этот мир.
— Арестант опять принялся вздыхать. — Еще вчера мы с вами мирно общались, вы представлялись мне вполне адекватным человеком, а уже сегодня…
— Это прием такой, — уверил его Алексей. — Отдыхайте, тезка. Скоро снова на допрос.
— Подождите. — Губы Рожнова задрожали. — Капитан, я не лазутчик, клянусь вам. Не знаю, как доказать, но это просто чушь, извините. Я достойно воевал, мне нечего стыдиться. Не понимаю, почему со мной так. Я боюсь боли, — признался арестант. — Лучше сразу умереть, чем мучиться.
Я признаюсь в чем угодно, если допросы с пристрастием войдут в норму, подпишу любой документ, и будь что будет. Только я понятия не имею о том, где находится эта чертова рация, о которой спрашивал следователь. Я в глаза никогда не видел эту проклятую штуковину.
«Продолжать беседу с этим товарищем тоже нет смысла. Все фигуранты разные, но одинаково объяты страхом. Может, в мои расчеты закралась ошибка?» — подумал Алексей.
Через три пустые ниши прозябал в одиночестве капитан Чаплыгин.
Он тоже не похорошел, и на душе у него не полегчало. Бытие определяет сознание. Так совершенно правильно сказал Карл Маркс. Арестант поднял пустые глаза, неохотно встал.
— Добрый вечер, Борис Аркадьевич, — вежливо поздоровался Алексей. — Можете сидеть. Вас терзают тяжелые думы?
— Да, склоняюсь к мысли о том, что напрасно явился на этот свет. — Чаплыгин с трудом изобразил улыбку. — Лучше было бы вообще не рождаться.
— Ну, извините. — Алексей развел руками. — Не каждому такое удается.
Так что будьте добры соответствовать. На философию потянуло, Борис Аркадьевич?
— А как еще прикажете забыться? Меня обвиняют в пособничестве немцам. Дескать, я какой-то там лазутчик, поставляющий фашистам важную информацию. А еще я прошедшей ночью бегал по лесам и кого-то расстреливал, вместо того чтобы спать.
— Но кто-то ведь бегал и расстреливал.
— Тогда это точно я. — В этом человеке на фоне потрясений прорезалась ирония. — Послушайте, но ведь это полная чушь.
