Сама подумай, разве сумели бы эти двое – студент и библиотекарь – организовать столь громкое убийство? Полагаю, Лев Кириллович теперь услышал все что хотел и не станет тебя более задерживать. Идем!
Дядюшка произнес это с напором и сильнее сжал мой локоть. Даже Якимов как будто меня больше не удерживал. Да только я не придала всему этому значения, продолжив пылко:
— Отчего же вдвоем? Тучин имел поддержку в Главном штабе – вашу поддержку, Лев Кириллович, вашу! Станете отрицать?..
Он не отрицал. Верхняя губа его чуть подрагивала, когда он снова перевел взгляд с дядюшкиного лица на мое, и бросил с величайшим презрением:
— Да что б вы понимали! Девчонка! Чистенькой желаете быть? Правду ищите? Да если не вытравить их всех сейчас – вам адом покажется то, что сделают они с Россией лет через двадцать!
И он дернулся ко мне.
Я так никогда и не узнала, зачем – то ли схватить за руку, то ли ударить, а то ли и вовсе он лишь неловко покачнулся. Но в этот самый момент комната содрогнулась от револьверного выстрела.
Якимова швырнуло в сторону, на стол с документами – бумаги мигом покрылись россыпью алых брызг. Но выражение презрения на мертвом лице Якимова так никуда и не ушло.
Я вскрикнула, не помня себя. И обернулась на стрелявшего.
Никто никогда не обращает внимания на лица адъютантов.
В форменном кителе, с чуть надвинутой на глаза фуражкой сбоку от меня стоял Ильицкий. Еще дымился ствол револьвера, что он сжимал в руке.
— Женя… - без сил выдохнула я. И, кажется, по щекам снова покатились слезы.
Но, прежде чем я успела сделать хотя бы шаг, низ живота скрутило от такой боли, что на миг у меня потемнело в глазах. Ноги сами собою подкосились. Однако, падая, я все равно оказалась каким-то образом в объятьях мужа. Я не слышала, что он говорил мне. Зато смотрела в любимые черные глаза и, прежде чем провалиться в беспамятство, кажется, сумела улыбнуться.
Глава XXXIV
Я пришла в себя и первым делом обнаружила, что нахожусь в своей постели. В своей спальной, в своей квартире на Малой Морской.
Даже ночная рубашка была моя. И тотчас ошарашила спасительная мысль, что все со мною приключившееся было сном, и только. Несколько счастливейших мгновений я жила этой мыслью… а потом разгорелась свеча возле моей головы, и я увидела склоненное над собою лицо Людмилы Петровны.
Ее воспаленные заплаканные глаза не оставляли сомнений – никакой это не сон.
— Проснулась, милая моя… - maman тотчас положила ладонь мне на лоб.
