И думала уж вовсе проститься с сознанием – но меня окатили ледяною водой из таза для умывания.
Я ахнула, задрожала от холода, но все же взбодрилась. И лица моих сокамерниц приняли знакомые очертания. Народу здесь было полно, еще больше, чем накануне вечером. Кто-то глядел на меня с жалостью, кто-то ухмылялся и надеялся на продолжение шоу. Но никто не собирался помочь. А мне, глупой, тогда казалось, что ничья помощь более и не нужна – что все закончилось.
…А потом та, вторая, снова потянула меня за волосы.
Заставила подняться и глядеть на то, как Фимка вынимает из-за пазухи ложку, обточенную до остроты ножа. Она ухмыльнулась, показывая гнилые зубы, перекинула железку из руки в руку и двинулась на меня."
"— Прошу... прошу не надо… - Я дернулась, готовая выдрать собственные волосы.
Но и локти мои сжали за спиной. Потянули за волосы так, что мне пришлось запрокинуть голову.
Я перестала дышать, когда холодное железо коснулось шеи.
— Эй!.. – с ленцою окликнул мужской голос. – Не перестарайся токма…
Я не удержалась, скосила глаза в бок, на тяжелую железную дверь, из зарешеченного окошка которой и доносился голос.
Там стоял жандарм – тот самый, что водил меня на допросы. И тогда я поняла, что стоит он уж давно. И все происходящее творится с его позволения.
Фимка же рассмеялась, плюнув в его сторону:
— Чхать мне на тебя, легавый! Эта сучка третьего дня руку мне чуть не поломала.
И тогда я медленно, уже ни на что не надеясь, закрыла глаза. Почувствовала, как заточка режет кожу на моей шее.
Матерился жандарм, со скрежетом отпирая замок камеры – но, конечно, он уже не успеет. Фимке достаточно лишь чиркнуть ножом по моему горлу. И, за миг до того, как он отпер тяжелую дверь, она и правда чиркнула. Только не по горлу.
А потом, гогоча, хлестнула меня по щеке клоком моих же отрезанных волос.
* * *— Ч-ч-черт знает что здесь творится! Вы за это перед судом отвечать станете, перед трибуналом! А баб этих – чтоб сегодня же, сейчас же – по всей строгости! Вы поняли меня?!
Господин Якимов орал на начальника Дома предварительного заключения так, что у меня закладывало уши.
Тот бледнел, потел и божился, что все будет исполнено. Я слушала их вполуха, отлично понимая, что экспрессия Якимова это дешевый спектакль, и не более.
Нынче в кабинете начальника тюрьмы была жарко натоплена печка, и я, почти касаясь ее ледяными пальцами, отогревалась. Не думала ни о чем и всей душою радовалась этому короткому мигу счастья.
