— Если у вас хватило разума распознать и принять этот дар, вам не в чем каяться. А если вдуматься…
Он не договорил и по-птичьему склонил голову на плечо. Помолчав, продолжал:
— Вы покинули вашу страну примерно год назад. Ваш первый муж, скорее всего, уже начал примиряться со своей потерей. Как бы он ни любил вас, тем не менее терять — это общее свойство для всех людей, и нам дана способность обращать их себе к добру. Вполне возможно, что и он начал строить новую жизнь. Хорошо ли будет для вас, если вы покинете человека, который так в вас нуждается, которого вы любите и который связан с вами священными узами брака, чтобы вернуться и разрушить эту новую жизнь? И в особенности если вы вернетесь лишь из чувства долга, оставив здесь свое сердце… о нет!
Он решительно помотал головой.
— Ни один человек не может служить одновременно двум хозяевам, тем более — женщина. Если там был заключен ваш истинный брак, а здесь у вас, — он снова кивнул в сторону крыла для гостей, — лишь временная привязанность, тогда ваш долг вернуться.
Но вас связал Бог, и я считаю, что вы обязаны посвятить себя шевалье. Теперь о другой стороне дела — как вам вести себя. Это требует обсуждения.
Он вынул ноги из воды и обтер их подолом рясы.
— Давайте-ка перенесем нашу беседу в кухню. Брат Евлогий, может, не откажется дать нам теплого питья.
Подняв с земли упавший кусочек хлеба, я искрошила его карпам и тоже начала обуваться.
— Если бы вы знали, какое это облегчение — поговорить с кем-то обо всем этом, — сказала я.
— И все же мне кажется нереальным, что вы мне поверили.
Он пожал плечами и галантно поддержал меня под руку, пока я завязывала грубые шнурки своих сандалий.
— Ma chere, я служу тому, кто мог увеличить количество хлебов и рыб.[73] — Он улыбнулся и кивнул в сторону водоема, где карпы все еще подбирали хлебные крошки. — Тому, кто исцелял недужных и воскрешал мертвых. Стану ли я удивляться тому, что Господин вечности переместил молодую женщину по своей воле сквозь камни, стоящие на земле?
Мне подумалось, что это, во всяком случае, лучше, чем получить прозвание вавилонской блудницы.
Монастырская кухня оказалась очень теплой и напоминала пещеру; куполообразный потолок совершенно почернел от подымавшегося к нему столетиями жирного дыма. Брат Евлогий, по самые локти погрузивший руки в чан с тестом, приветствовал Ансельма кивком и обратился по-французски к одному из братьев-прислужников, велев ему обслужить нас.
