И мать непутевую, и младшую дочь и уж тем более эту суку. Это же не женщины. Это, блядь, дно такое, которое даже в «Энигме» продавать клиентам, как игрушки, непристойно. Охране отдать. Привселюдно чтоб драли. На глазах у всех. Прямо во дворе. Да хоть отморозкам потом отдать. Самым голодным уголовникам. Или извращенцам из тех, что любят по последнего издыхания трахать, играя в свои больные игры. Алексу! Эту дрянь! В первую очередь! И даже, на хрен, их конченного отца! Но отпустить, а младшую дрянь оставить в доме! Что ты задумал, брат? Реально.
При всей фантазии. Я не понимаю!
— Даже если она сидит у тебя в собачьей будке и наручниках и жрет с земли, — хмуро кивает Арман. — Я тоже понять не могу. На хрена. Эта шваль. В твоем доме.
— Я. Не собираюсь. Давать отчет. Никому в этой ситуации.
Сжимаю руки в замок.
— Ты что, брат? Какой отчет? Мы же не за этим! Мы семья! И просто пришли тебя поддержать!
Арман, как всегда, начинает психовать. Похож. Похож на брата-близнеца. Тот тоже всегда вскипал, как спичка. До пара из ушей.
Так и ушел из семьи. На своих психах. С раздувающимися от дыма ноздрями.
Но я знаю.
Импульс и эмоции — самое дно. Наворотить можно таких дров, каких потом могильщик не растащит с твоего тела.
Никак не вытравил в брате эти его порывы. Вон и сейчас. Он уже готов крушить все вокруг. Даже кулаки сжатые дрожат. И ноздри раздуваются.
— Понимаю, — протираю пальцами виски. — Все понимаю, братья. Но сейчас мне хотелось бы остаться одному. Это личное дело. И только мне его решать.
— Конечно, брат.
Оба понимают. Поднимаются. Арман таки захватывает со стола бутылку, прикладываясь к ней уже на ходу.
— Конечно. Но мы ждем. Ждем твоего решения и твоей расправы. Оооооо, я даже представить не могу, какой она будет страшной!"
"— Надеюсь, в этот раз ты не решишь справляться со всем сам! — кивает Давид. — В таком у меня даже пальцы горят поучаствовать! И есть идеи! Но план, конечно, твой!
— Мы ждем, брат! Ждем, когда все по-настоящему начнется!
Братья выходят, громко хлопнув дверью.
Дьявол!
Челюсти хрустят до крошева зубов.
Сам не замечаю, как в руке лопает стакан, а кулак жестко опускается на стол.
Твою мать!
Слабость.
Слабость, это трещина, которая разрушит на хрен человека изнутри.
Один. Один единственный раз ты допустишь слабость и можешь себя закапывать. Сам.
Откидываюсь в глубокое кресло, тяжело протирая виски.
Я и слабость. Это несовместимо. Никогда. Никогда я не давал трещин и слабинок!
Прикрываю глаза, глотая уже по-плебейски.
