До палаты Лины рукой подать, но я не смогу сейчас войти, не смогу смотреть в глаза. Она поймет, что произошло.
Понимал, что эта новость выбьет почву из-под ног моей маленькой. С одной стороны, мент за все ответит, а с другой… Потянет меня за собой, ведь именно его поручения я выполнял, его грязные делишки решал. И решал весьма некрасивыми и жесткими методами.
Посмотрев на свои руки, опустился на корточки и притих. Я весь в крови по горло. Меня боялись все, и это не миф. Лютый был лютым зверем, потому что ему нечего было терять.
Выходит так, что я очистился от одного зла, но остался измазанным в другом. Бывало, что пытал, заставлял людей подписывать немыслимые бумаги. Я вел скрытые дела Чеха, выполнял грязные поручения, что связаны были с Кирсановым и Носовым. Я наслаждался их болью, когда они ломались, и ликовал, когда мы подобрались к змеиному кодлу. С жаждой планировал нападение на дочь олигарха, чтобы разрушить очередную договоренность Кирсанова-Носова. И все было зря.
Внезапно, будто раскаленные вензеля, вспомнились слова сына.
Те, что он бормотал в бреду. Как с Милой мог быть связан Григорий? Любовник? Или что-то другое? Я не понимаю, почему Саша именно его фамилию вдруг выловил из вереницы ужаса, которую видел. Или это что-то другое? Как понять? Как докопаться? Нужно приблизиться к истине, приблизиться к тем людям, кто замешан.
Чех. Только он знает всю правду. Теперь я точно знал, что держал он меня на поводке не просто так. Кормил обещаниями, затягивал хомут на шее, когда я противился, чтобы лишить воздуха, а потом снова заставлял идти делать зло.
Будто нарочно измазывал меня во тьме, превращал из нормального человека в монстра. Зачем? Ради чего? Денег? Это слишком банально, слишком невозможно, чтобы такой извращенец, любитель кинжалов и чистой крови хотел к своим миллиардам еще и триллионы. Это бред.
Власть? Да у нее было ее достаточно, не нужны были такие хитросплетения.
Он принуждал меня душить мелких мразей, что околачивались около олигархов, заставлять их работать на нас.
И они соглашались, потому что тогда я был по-настоящему опасен. Без Милы не хотел жить, мне было все равно, что будет дальше. Я шел по тропе мести. Дрался будто котенок, у которого отобрали первую пойманную мышку. До последнего, до потери пульса, до такой ярости, что могла бы сжечь города.
Тошно сейчас от всего случившегося, но это все было — не вычеркнуть. Исповедь исповедью, а отвечать за поступки придется.
