— Ты уверен, что на слабых ногах спасешь ее?
— Богу душу отдам, но сделаю все возможное.
— Ладно, присядь, поешь, там и придумаем что-то.
— Скажите, — я сделал несколько глотков воды, поставил кружку на место, обернулся и прижался лопатками к теплой стене. Отец Василий, согнувшись, читал тихо молитву. Я дождался, когда он остановится и снова повернется ко мне.
— Говори.
— Я должен все еще чувствовать вину за все, что сделал? Как-то жмет вот тут, — приложил ладонь к груди. — И это не болячка.
Оно глубже. Будто камни нагружены, припирают сердце и жмут, вот-вот раздавят. Как я могу себя простить, не зная, простила ли она?
— Такие дела быстро не очищаются, тебе еще нужно работать над собой. Да и в душу жене не заглянешь, не Господь Бог, — отец Василий похлопал по кровати, приглашая сесть. Я послушался и опустился рядом, поцеловал крест, который он мне протянул. — Ты при смерти лежал, Алексей, я отпустил грехи, но раны глубокие, им зажить нужно. Подскажу, что читать, молитвослов дам, но это не все, — он пронзительно всмотрелся в мои глаза.
Я, как очнулся через сутки агонии, думал, что за мной ангел прилетел, такой этот старик показался белый. — Не греши больше.
Я слабо кивнул в ответ. В горле першило от рыданий, на которые я не способен. Меня за эти месяцы пропустило через мясорубку, изменило и выплюнуло на свет. В этом тихом старом доме, наполненным тихими молитвами и запахом ладана, я словно оказался без кожи. На морозе, на ярком солнце, и будто холодный ветер резвился на открытых ранах.
Но я принимал мучения, веря что где-то там, в будущем, смогу выдохнуть свободно, посмотреть любимой в глаза и не увидеть в отражении урода, который ее сломал.
Я научусь быть другим. Опорой для моего Ангела. Раскрою ей свою душу, приму любые ее решения, буду ограждать и защищать, жертвуя собой. Только бы поблагодарить за то, что заштопала мое сердце, позволила снова жить.
Осознав, что Мила возненавидела бы меня за такую месть, я понял, каким был слепым котенком.
Никто не смог бы заставить так поступить, если бы я сам не хотел на ком-то отыграться. Чех тут ни при чем. Его давление, его обман и игры — не оправдание. Когда мы готовились к операции, вели Кирсанова и нацеливались на его дочь, я смотрел на нее и видел покойную жену. Хотел ее и жаждал, потому что был будто в иллюзии. Да, тогда видел, а сейчас словил себя на мысли, что прошлое в прошлом.
