– Это произошло вскоре после смерти твоего отца. Я была в таком состоянии, что передать тебе не могу. Бывает горе, которое просто съедает тебя. Оно тебя придавливает, и ты не можешь... – Вайолет замолчала и стиснула губы, стараясь не заплакать. – Ты ничего не можешь делать, и никакими словами это нельзя передать. Это надо самой прочувствовать.
Гиацинта кивнула, хотя вряд ли могла все понять по-настоящему.
– Я не знала, – продолжала Вайолет, – как мне к тебе относиться. У меня уже было семеро детей, но здесь случай особый.
У тебя не будет отца, и я должна была заменить тебе обоих родителей.
Гиацинта молча смотрела на мать, боясь проронить хотя бы слово.
– Я была в ужасе от того, что я могу не справиться.
– Ты справилась, – прошептала Гиацинта.
– Знаю, смотри, какой ты стала красавицей.
Губы Гиацинты задрожали: девушка не знала, плакать ей или смеяться.
– Но я не об этом. Ожидая твоего рождения, я почему-то решила, что ты будешь точной копией своего отца. Я была уверена, что увижу его лицо и это будет каким-то знаком свыше.
Гиацинта затаила дыхание. Почему мать никогда ей не рассказывала об этом, а она – не спрашивала?
– Ты родилась, и тебя положили мне на руки, но в твоем облике было больше моего, чем твоего отца. И вдруг – О Боже, я помню, как будто все это было вчера – ты посмотрела мне в глаза и дважды мигнула.
– Дважды? – пролепетала Гиацинта, не понимая, почему это так важно.
– Дважды, – повторила Вайолет, и еле заметная улыбка тронула ее губы. – Я это запомнила, потому что мне показалось, что ты сделала это намеренно.
Это было так странно. Как будто ты хотела сказать: «Я совершенно точно знаю, что делаю».
Гиацинта засмеялась, сама не понимая, почему смеется.
– А потом ты так завопила, что со стен едва не посыпалась штукатурка. И тут я улыбнулась в первый раз после смерти твоего отца.
Вайолет протянула руку за чашкой с чаем. Гиацинте очень хотелось, чтобы мать продолжила свой рассказ, но поняла, что ситуация требовала тишины.
Прошло не меньше минуты, прежде чем Вайолет снова заговорила:
– И с этого момента ты стала мне необычайно дорога. Я люблю всех своих детей, но тебя... – Она посмотрела на Гиацинту. – Ты спасла меня.
У Гиацинты защемило сердце. Она не могла дышать, не могла сдвинуться с места. Она могла лишь смотреть на мать, слушать ее и благодарить Бога за то, что была ее дочерью.
– Иногда я слишком тебя оберегала и в то же время была слишком терпимой и снисходительной.
