Вот почему я так реагирую на Макарского?! Почему именно на него, ведь ни на кого другого я так не реагировала.
Хотела вырваться, но ничего не вышло — его рука по-прежнему закрывала мне рот, а другой, он буквально вжал меня в себя.
— И не дыши…
Я и так дышала через раз! В этом чертовом шкафу двоим явно мало места. А еще свежего воздуха. От такой неординарной ситуации, в которой мы оказались, мои чувства обострились до такой степени, что я улавливала малейшее изменение. Я слышала дыхание Андрея, чувствовала запах его парфюма и, как бы ни старалась укротить собственные эмоции, млела от его близости.
Кивнула, что поняла, и Макарский убрал ладонь от моего лица, устроив ее под моей грудью. Я была буквально «связана» его руками и боялась пошевелиться. Думать, чем все это закончится, вообще, не хотелось. Если нас найдут в этом шкафу, он станет нашим саркофагом, потому что нас отчислят, не задавая никаких вопросов. Еще в самом начале нам объяснили строгое соблюдение правил университета, приведя яркие примеры, как нарушителей исключали даже за небольшие провинности.
АндрейЭто писец! Полный и неотвратимый. Про Карлика по универу ходило много слухов. И то, что он «принимает зачеты» лично, в том числе. Но я как-то не задумывался, что может быть вот так…
— Карл Антонович, вы такой…
— Какой?
— Эм… Мужественный…
Если бы не вся нелепость ситуации, заржал бы в голос. Мужественный! Бедный мужик не вышел ни ростом, ни внешностью, а, как оказалось, он «такой мужественный».
Судя по всему, именно эту закрытую лаборантскую и облюбовал Карлик для «принятия зачетов». Только вот как нас угораздило во все это вляпаться? В этом дурацком шкафу до жути тесно и неудобно, и даже от затихшей в моих объятиях Рапунцель мне было нисколько не легче.
Ева почти не дышала, чего было нельзя сказать обо мне. Я не стесняясь вдыхал запах ее волос и реально кайфовал. Еще ни разу я так не добивался ни одну девушку. И вот сейчас она вся в моих руках, но парадокс заключается в том, что я даже шевельнуться боюсь, чтобы воспользоваться моментом и при этом не выдать нашего присутствия.
В том, что Карлик не оставит свидетелей, я нисколько не сомневался.
Шуршание и другие звуки, нисколько не скрываемые тонкими дверцами нашего убежища, совершенно не оставляли сомнений в каком виде Карлик «принимает зачет». Но мало того, что в шкафу было тесно и душно, так еще больная фантазия нисколько не жалела мой и так воспаленный мозг.
