Ярос был с ней и тоже пострадал, но выжил. Его спас пристёгнутый ремень безопасности. Но даже суд признал произошедшую трагедию несчастным случаем.
В чём была вина отца, Саша искренне не понимала.
Даже если они поссорились, даже если он выгнал семью из дома, даже если считал себя ответственным за решение жены ехать с превышением скорости и без привязных ремней, то уж точно расплачиваться за это всю жизнь, потакая прихотям избалованного сына, не обязан.
— Что именно ты сделал? — возможно, первый раз в жизни не отступила она.
— Я ей изменил, — возможно, первый раз в жизни ответил отец. — У меня была другая женщина. И в тот день жена о ней узнала. Собрала вещи. Забрала сына. Я не смог её удержать. — Его взгляд остановился, слепо глядя в тёмное окно. Словно отец был сейчас там. — Я думал, что потерял их обоих. К счастью, Ярос… он выжил, но это… это навсегда его изменило. Поэтому он такой.
Саша покачала головой.
— Ну да, конечно, бедный мальчик, — не сдержала она горькую иронию.
Что точно так же отец поступил с её матерью, убил своим пренебрежением, равнодушием и изменами, Саша напоминать не стала.
Просто сделала выводы.
— Я завтра уезжаю, — сказала она. — Поживу в прабабушкином доме.
— Что за глупость? — скривился отец, выходя из задумчивости. — Что ты будешь делать в деревне?
— Что-нибудь, — пожала она плечами. И, наверное, в глубине души ждала, что отец станет уговаривать её не ехать, но не дождалась.
— Я думаю, ты приняла правильное решение уйти из банка, — неожиданно сказал он.
— Тогда тем более не вижу повода здесь оставаться, — пожала она плечами.
Она ни секунды не сомневалась, что отец выплатит долг Ярослава, и попробует выторговать его свободу у Давида Гросса, может, даже ценой своей винокурни.
Чего она не могла понять — зачем это всё Гроссу. Что движет им?
С этими мыслями на следующий день она и приехала в прабабушкин двухэтажный коттедж.
Соседка, невысокая кругленькая женщина с короткой седой стрижкой встретила Сашу доброжелательно.
— Так и стоит дом с той поры закрытый, милая, — вздохнула она, имея в виду мамину смерть. — Я уж твоему отцу звонила, спрашивала, не думает ли продать, не хочет ли сдать, но он сказал, что и думать о нём не хочет — пусть разваливается. Огород-то я сажу, чего ж земле бурьяном зарастать. Как при твой матери, царство ей небесное, с её позволения садила, так и сейчас вожусь на двух участках. Ну а дом, — она развела руками.
Дом и правда был запущен.
