А значит, я могу уйти, когда захочу.
— Сейчас тебе лучше остаться. И считай это проявлением моей доброты, — испепелял её взглядом Давид.
— Ну да, конечно, доброта, порядочность, честность. Интриги вообще плету только я, а ты, даже когда мы занимались сексом на твоём столе, был Красной Шапочкой, заблудившейся в лесу.
— Не заставляй меня вести себя так, как я не хочу. И лучше не спорь, сейчас я не скажу тебе ничего из того, что ты захочешь услышать, — звенела сталь в его голосе.
— После всего, что я уже услышала и увидела, ты правда думаешь, что я останусь? — захлопнула она чемодан.
— После всего, что пишут о тебе в прессе? О твоих женщинах и твоих детях? После того, что ты наговорил обо мне людям, которые безоговорочно верят каждому твоему слову? После того как предложил объединиться и назвал наше сотрудничество деловым соглашением, а сам просто используешь меня в борьбе с отцом? — Алекс покачала головой. — Я тебя, наверное, расстрою, Давид Гросс, но ты зря рассчитываешь, что это тебе поможет. Не поможет.
Отцу плевать на меня.
Он подошёл так близко, что его вздымавшаяся при каждом вздохе грудь едва не касалась её под тонкой тёплой кофтой. Его свирепый взгляд словно давил вниз: знай своё место. Но Саше вдруг стало смешно, что она совсем его не боится. Это чувство можно назвать как угодно, только не страх.
Алекс не хотелось делать Давиду больно, ей хотелось встать на цыпочки, потянуться к его губам… а потом ей, возможно, понадобилась бы вся его свирепость, в кровати.
Но она лишь грустно улыбнулась:
— У меня своя жизнь, Давид.
И мне плевать, что ни я, такая как есть, ни моя жизнь тебе не нравятся.
— Если ты хотела жить своей жизнью, Александра, тебе не следовало менять мою, — прохрипел он.
— Ха-ха, — растянула Алекс губы в улыбку, глядя на него. — Возможно, поступи ты честно и скажи мне о том, что на тебе не было презерватива, вместо того чтобы выжидать и надеяться на авось, я бы и приняла меры до того, как стало слишком поздно. Но куда удобнее винить меня, чем взять ответственность на себя.
— Считаешь меня безответственным? — метали гром и молнии его глаза, словно внутри него шла гроза. Только Алекс смотрела в его глаза, а видела его руки, что могли бы сейчас её обнять.
Но какие бы сложные запутанные чувства Давид ни вызывал в Алекс — Давид её ненавидел.
— А ты считаешь, что взял на себя ответственность, когда оставил меня здесь одну? — удивилась она.
— Ты не одна.
— Ах да, тюрьма открытого типа. Я в восторге.
Смотреть на него было больно.
