Я был уверен, что переосмысление того, что происходило сейчас и в чем я принимал непосредственное участие, будет происходить еще много десятилетий после этих событий."
"На следующий день мы должны были перевалить через дорогу и войти в два квартала голенища «валенка». По углам этих кварталов у украинцев были расположены пулеметные гнезда, которые держали всю площадь под обстрелом. Кроме того, с севера постоянно выезжала БМП с тридцатимиллиметровой пушкой и разносила дома, занятые нашими бойцами, в щепки. Для ее снарядов не существовало преград.
От ее очередей разлетались кирпичи, железные ворота, крыши и бетонные плиты. Очередь прошивала дома насквозь, снося все, что попадалось на ее пути.
— «Македон» — «Горбунку»? Действуете по обычной схеме. Выскакиваете и глушите их пулеметчиков. Видел, откуда они долбят?
— Да.
— Как только они заткнутся, заскакиваете в дом напротив и закрепляетесь там. Главное, не торопитесь. По паре гранат из РПГ по пулеметам и в дом, и погнали.
— Сделаем, командир.
Наши группы выстрелами из гранатомета подавили два пулемета и пошли на штурм. Но один пулемет, который бил не ясно откуда, внезапно ожил и сбрил очередью «Македона» — командира одной из групп. Он пришел на пополнение из группы «Айболита», и именно его гибель спровоцировала у меня приступ отчаяния и эмоциональный срыв, который знаком всем, кто воевал на передке. Я увидел, как он упал и опрокинулся на спину, завалившись на бок, и волна тошноты из горя, грусти и отчаяния подкатила и сдавила горло.
Я не знал «Македона» лично, но я часто общался с ним по рации, и мне по манере его общения было ясно, что он вменяемый и нормальный человек, который не задавал тупых вопросов и схватывал информацию на лету. С такими бойцами у меня образовывалась эмоциональная связь, как с людьми, которых я понимал с полуслова. И, когда они погибали, этот нерв лопался с звуком рвущейся гитарной струны. И пока это было можно, пока позволяли разные психологические защиты в виде бравады и рационализации, мне удавалось гасить эту боль и не давать ей вырваться наружу.
Но переживания, которые я испытал за два неудачных штурма, чувства, которые затопили меня, когда я общался с мирными и это горе по поводу смерти «Македона» сработали как переполненный давлением паровой котел. Боль накатывала блоками и волнами, и я боролся с ней, чтобы не показать виду, что готов заплакать от переполнивших меня эмоций.
— Я сейчас вернусь, — сказал я и вышел.
