— Ты командир! Тебе нельзя ныть! — тут же вылез из засады вояка.
— Пошел на хер. Мне все равно, кто я. Мне больно. Я устал видеть, как они умирают. Как их калечит. У меня больше нет сил переживать эти чувства потери и отчаяния.
— Так это же война. А ты на лучшей в мире работе. Тебе же командир говорил, что это просто такая работа.
— Я человек и не могу убить в себе все живое! Я чувствую нормальные человеческие чувства! — орал мой психолог.
— Ладно, ладно… Ты покури, успокойся. Такое же уже было. Это просто посттравматический стрессовый синдром.
Подыши глубоко. Вот. Правильно. Видишь, уже легче, — поддерживал меня мой вояка.
— Нужно возвращаться. Там бой идет. Подумают, что «Констебль» посрать захотел посреди боя, — попробовал пошутить я.
— Или сам обосрался, — поддержал шутку солдафон. — Ты, главное, не думай про то, сколько их тут погибло и сколько еще погибнет. Не думай…
Когда мы взяли эту позицию, то весь этот «валенок» целиком — от Большого Троицкого до Кирпичного переулка — назвали в честь героически погибшего русского солдата и бойца ЧВК «Вагнер» с позывным «Македон».
Западнее голенища был большой пустырь с огородами шириной метров триста пятьдесят. За ним были частные дома другого района Бахмута, которые относились к зоне ответственности пятого штурмового отряда. Пацаны из «Пятерки» уткнулась в первую линию домов и со скрежетом толкалась с украинцами на этой позиции. На севере, за Кирпичным переулком, мы выходили на городской оперативный простор. Восточнее за разведчиками находился огромный искусственный водоем, образованный благодаря дамбе, которая перекрывала реку Бахмутку.
Последним на этом участке мы брали свою часть того самого перекрестка, где у украинцев была перевалочная база и где мы с дрона видели «гхарну украинску дывчину». ВСУшники рубились смертным боем за этот перекресток, и именно здесь мы понесли наибольшие потери.
— «Констебль», мы тут мужика нашли в одном из домов, он говорит, местный. Вечером приведем.
— Сколько лет ему и как выглядит? — стал узнавать я, все еще надеясь поймать того мужчину, который сдал украинцам нашу первую группу.
— Лет сорок. Говорит, у него еще отец тут.
— Не тот…
— Что?
— Действуйте как договаривались. Дождитесь ночи и выводите их.
Как только стемнело, ко мне привели мужчину лет сорока и его отца примерно восьмидесяти лет с растрепанной седой бородой и пачкой гривень, перемотанных синим украинским скотчем. У его сына в руках были документы на дом и сумка с небольшим количеством вещей.
